Я знаю, кто ты

Курица хлопает крыльями, бьется, как банши[2], кровь хлещет из ее горла. Папа дает брату подзатыльник и заставляет его снова взмахнуть топором. Крик курицы и плач брата сливаются у меня в ушах в один звук. Он рубит и промазывает. Папа снова бьет его, так сильно, что он падает на колени. Их грязные белые рубашки забрызганы куриной кровью. Брат опускает топор в третий раз, и птичья голова падает на землю, но крылья еще трепещут. Красные перья. Раньше они были белыми.

Когда папа уходит, я пробираюсь в сарай и сажусь рядом с братом. Он еще плачет, и я не знаю, что сказать, поэтому беру его за руку. Я смотрю, какую форму образуют вместе наши пальцы. Они как кусочки от разных паззлов, которые почему-то подходят друг другу. У меня руки маленькие, розовые и мягкие, у него – большие, грубые и грязные.

– Чего тебе? – спрашивает он, отдергивает руку и вытирает ею лицо. На щеках остается кровавый след.

Я просто хочу быть рядом, но он ждет ответа, поэтому я придумываю ответ, заранее зная, что он неверный.

– Ты не сходишь со мной в город? Я еще раз покажу тебе те красные туфельки, которые хочу на день рожденья.

На следующей неделе мне исполняется шесть. Папа говорил, что если я буду вести себя хорошо, в этом году я получу подарок. Я не делала ничего плохого, и, мне кажется, это почти то же самое.

Брат смеется, но не по-настоящему, а по-злому:

– Ты что, не понимаешь? Мы не можем себе позволить красные туфельки, нам еле хватает на еду! – Он хватает меня за плечи и слегка встряхивает, как папа встряхивает его самого, когда сердится. – Такие, как мы, не носят чертовы красные туфельки, они рождаются в грязи и умирают в грязи, а теперь отвали и оставь меня в покое!

Я не знаю, что делать. Я чувствую себя странно, а мой рот как будто разучился произносить слова.

Брат никогда со мной так не разговаривал. Я чувствую, как слезы подступают к глазам, но не пускаю их наружу. Я снова тянусь к нему, я просто хочу, чтобы он взял меня за руку. Он отталкивает меня с такой силой, что я падаю назад и стукаюсь головой о деревянную колоду, и мои длинные кудрявые темные волосы пачкаются в куриной крови и внутренностях.

– Я сказал, отвали, или я и твою чертову голову отрублю, – говорит он, замахиваясь топором.

Я бегу, бегу и бегу.





Пять





Лондон, 2017 год




Я бегу от парковки к главному зданию студии «Пайнвуд». Я никогда никуда не опаздываю, но незапланированный визит полицейских сегодня утром вывел меня из равновесия во многих смыслах.

Мой муж исчез, а заодно исчезли мои десять тысяч фунтов.

Я не могу решить эту головоломку, потому что, как бы я ни раскладывала ее кусочки, слишком многих частей не хватает, и картинка не складывается. Я напоминаю себе, что нужно продержаться еще совсем чуть-чуть. Съемки почти закончены, осталось всего три сцены. Я закапываю свои личные неприятности поглубже и спешу по коридорам в направлении гримерки. Повернув за угол, все еще погруженная в свои мысли, я врезаюсь в Джека, актера, вместе с которым мы играем главные роли в фильме.

– Где ты была? Все тебя ищут, – говорит он.

Он держит меня за рукав пиджака, но под моим взглядом убирает руку. Его карие глаза видят меня насквозь – к моему сожалению. Ему почти невозможно врать, а я не всегда могу сказать правду: мне мешает мое обычное недоверие к людям. Иногда, когда вы так долго работаете с кем-то рядом, когда вы так сближаетесь, сложно полностью скрыть от них себя настоящую.

Джек Андерсон красив и знает об этом. Он сколотил состояние скорее благодаря своей внешности, чем неровной актерской игре. Его неизменные брюки из бежевого хлопка и плотно облегающие рубашки идут ему и подчеркивают мускулистость фигуры. Он носит свою улыбку, словно медаль, а щетину – словно маску. Джек немного старше меня, но серые вкрапления в темных волосах только добавляют ему привлекательности.

Я отдаю себе отчет в том, что между нами существует какая-то особая связь. И знаю, что он тоже это чувствует.

– Извини, – говорю я.

– Расскажи это съемочной группе, а не мне. То, что ты красивая, не значит, что весь мир будет ждать, пока ты его догонишь.

– Не говори так. – Я бросаю взгляд через плечо.

– Что, что ты красивая? Почему? Это правда, это видят все, кроме тебя самой, и это делает тебя еще очаровательнее.

С этими словами он подходит ближе. Слишком близко. Я делаю крошечный шажок назад.

– Бен вчера не вернулся домой, – говорю я шепотом.

– И что?

Я хмурюсь, и лицо Джека меняет выражение: на нем отражается осторожность и обеспокоенность, подобающая ситуации. Он переходит на шепот:

– Бен знает о нас?

Я в замешательстве смотрю на его лицо, ставшее внезапно серьезным. Затем в уголках его озорных глаз появляются и разбегаются лучиками морщинки. Он смеется.

– А, кстати, в гримерке тебя ждет журналистка, – говорит он.


– Что?

Я пугаюсь так, словно он сказал, что меня ждет киллер.

– Похоже, твой агент договорился об интервью. Она хочет говорить только с тобой, я ей не нужен. Не то чтобы я завидовал…

– Я понятия не имела о…

– Ага, ага. Не волнуйся, мое раненое самомнение восстановится, оно всегда восстанавливается. Она там сидит уже двадцать минут. Я не хочу, чтобы она написала о фильме какие-нибудь гадости только потому, что ты не можешь поставить будильник, поэтому лучше тебе пойти туда tout suite[3].

Он постоянно вставляет в речь случайные французские словечки. Никогда не понимала почему. Он не француз.

Не говоря больше ни слова ни на каком языке, Джек уходит вдаль по коридору, а я гадаю, что же в нем меня так привлекает. Иногда у меня создается впечатление, что меня привлекает только то, что кажется недоступным.

Ни о каком интервью я ничего не знаю, а если бы знала, то ни за что не согласилась бы на него сегодня. Ненавижу интервью. Ненавижу журналистов, они все одинаковые. Все пытаются раскопать секреты, которые их не касаются. И мой муж не исключение. Бен работает за кулисами «Ти-Би-Эн», продюсером новостной программы. Я знаю, что до нашей встречи он бывал в горячих точках: корреспонденты, с которыми он сотрудничал, упоминали его имя в статьях в Интернете. Понятия не имею, над чем он работает сейчас: он не любит об этом говорить.

Когда мы познакомились, он показался мне романтичным и очаровательным. Его ирландский акцент напомнил мне о детстве, о чем-то бесконечно родном и близком, о чем-то, во что хочется завернуться целиком и спрятаться от мира. Каждый раз, когда мне кажется, что наши отношения подошли к концу, я вспоминаю, как они начинались. Мы поженились слишком быстро, а любили слишком медленно, но какое-то время мы были счастливы, и мне казалось, что мы хотим одного и того же. Иногда я думаю, что, может, его изменили ужасы, которые ему пришлось наблюдать. Бен совсем не похож на тех журналистов, с которыми я сталкиваюсь по работе.

Я теперь знаю многих журналистов из сферы шоу-бизнеса и развлекательной индустрии. В поездках, на премьерах и вечеринках встречаются одни и те же знакомые лица. Я думаю: вдруг в гримерке ждет кто-то, кто мне нравится, кто доброжелательно отзывался о моей работе, кто-то, с кем мы уже встречались? Это было бы не страшно. Если там кто-то незнакомый, у меня будут трястись руки и дрожать коленки, я начну потеть, а потом, когда неизвестный противник почувствует мою панику, потеряю всякую способность говорить связными предложениями. Знай мой агент, как я себя чувствую в подобных ситуациях, он перестал бы их мне создавать. Он как родители, которые бросают ребенка, боящегося воды, подальше от берега и верят, что тот поплывет, а не утонет. Не сомневаюсь: однажды я пойду на дно.

Я пишу смс своему агенту. Назначить интервью и ничего мне не сказать – это не похоже на Тони. Некоторые актрисы, когда что-то идет не по их плану, закатывают истерику, я видела такое много раз, но я себя так не веду и никогда, надеюсь, не буду. Я знаю, как мне повезло. На моем месте мечтает оказаться как минимум тысяча более талантливых, более достойных людей. Я вышла на этот уровень совсем недавно, мне есть что терять. Я не могу начать все с нуля, не сейчас, я слишком долго шла к этому и приложила слишком много усилий.

Я смотрю на свой телефон. От Тони ответа нет, но нельзя заставлять журналистку ждать еще дольше. Я рисую на лице идеально отточенную улыбку, открываю дверь со своим именем и вижу женщину, которая сидит на моем стуле, как будто там ей и место.

Нет, ей здесь совсем не место.

– Простите, что заставила вас ждать, рада вас видеть, – вру я, протягивая руку и стараясь, чтобы она не дрожала.

Дженнифер Джонс улыбается мне, как будто мы старые подруги. Мы не подруги. Эту журналистку я терпеть не могу. Раньше она писала обо мне ужасные вещи, хотя понятия не имею, чем я ей насолила. Это та самая дрянь, которая назвала меня «полненькой, но симпатичной», когда в прошлом году вышел мой первый фильм. В ответ я зову ее вороной за ее большой нос, но про себя. Все, кроме носа, у нее, наоборот, слишком маленькое, в особенности мозг. Она подскакивает со стула, порхает вокруг меня, как воробей под амфетаминами, а потом хватает мои пальцы своей крошечной холодной ручонкой, похожей на птичью лапку, и трясет их с преувеличенным энтузиазмом. Во время нашей предыдущей встречи у меня возникло ощущение, что она не видела ни кадра из фильма, о котором я собиралась говорить. Она из тех журналистов, кто считает, что раз они берут интервью у звезд, они тоже звезды. Никакая она не звезда.

Ворона – женщина средних лет, но одевается она так, как одевалась бы ее дочь, – если бы, конечно, у этой карьеристки была дочь. Ее темные волосы уложены в аккуратную прическу – такая была почти в моде лет десять назад, щеки у нее слишком розовые, а зубы неестественно белы. Дженнифер из тех людей, чья история давно написана, и ей не дано изменить финал, как бы она ни старалась. Судя по тому, что я читала о ней в Сети, в юности она сама мечтала стать актрисой. Наверное, поэтому она меня так ненавидит. Я наблюдаю, как дергается и брызжет слюной ее маленький рот, когда она выкрикивает в мой адрес неискренние комплименты, и мысленно готовлюсь к словесным гранатам, которые она для меня припасла.

– Мой агент ничего не говорил об интервью…

– А, ясно. Ну, если вы сейчас не можете… Это просто для сайта, без камеры, только я, ваша старая знакомая. Поэтому можете не волноваться о прическе и о том, как вы выглядите.

Вот дрянь.

Она подмигивает. Ее лицо словно на мгновение перекосило инсультом.

– Я могу прийти в другой раз, если…

В ответ я снова вымучиваю из себя улыбку и сажусь напротив. Чтобы руки не дрожали, я сцепляю их и кладу на колени. Мой агент никогда бы на это не согласился, если бы не считал, что это важно.

– Давайте, – говорю я, чувствуя себя, как перед расстрелом.

Дженнифер достает из сумки старомодный блокнот. Полное ощущение, что это не сумка, а школьный ранец, который она отобрала на улице у чужого ребенка. Странно, сейчас большинство журналистов записывают интервью на телефоны. Наверное, ее методы, как и ее волосы, застряли в прошлом.

– Ваша актерская карьера началась в восемнадцать лет, когда вас приняли в Королевскую академию драматического искусства, это так?

Нет, я начала играть задолго до этого, когда я была гораздо, гораздо младше.

– Да, так, – отвечаю я, напоминая себе, что нужно улыбнуться. Иногда я забываю.

– Наверное, ваши родители гордятся вами.

Я никогда не отвечаю на личные вопросы о своей семье, поэтому ограничиваюсь кивком.

– Вы всегда хотели быть актрисой?

Это простой вопрос, мне постоянно его задают, и заготовленный ответ всех обычно удовлетворяет.

– Наверное, да, но в детстве я была очень застенчивой.

Да и сейчас.

– Когда мне было пятнадцать, в нашей школе ставили «Волшебника страны Оз», но я испугалась и не пошла на прослушивание. Потом преподаватель актерского мастерства вывесил список отобранных на роли, и я даже читать его не стала. Кто-то сказал мне, что я получила роль Дороти, и я подумала, что это шутка. Но мое имя действительно оказалось там, в самом начале списка: «Дороти – Эйми Синклер». Я решила, что это ошибка, но преподаватель подтвердил, что ошибки нет. Он сказал, что верит в меня, потому что знает, что сама я в себя не верю. Никто раньше в меня не верил. Я выучила свою роль, отрепетировала песни и старалась изо всех сил – для него, не для себя. Не хотела его подвести. Я очень удивилась, когда меня стали хвалить, и мне очень понравилось играть на сцене. С этого момента я твердо решила, что хочу быть актрисой.

Она улыбается и перестает записывать.

– За последние два года вы сыграли много разных ролей…

Я жду вопроса, но напрасно.

– Да.