Я спас СССР. Том I

Нет, золотой у нас все-таки народ!

– Ладно, я побежал. А то Петровский без меня в ЦК уедет.

– Да, Леш, давай там пожестче… Нечего эту золотую молодежь пихать куда попало. Пусть в Штаты едут такие боевые хлопцы, как ты.

Под это пророческое напутствие я направился в сектор А, на девятый административный этаж. Здесь царил покой и порядок. Зайдя в заполненную наполовину приемную, я назвал свое имя. И тут же, вне очереди, был допущен к ректору. В кабинете находились два человека. Сам ректор и секретарь парткома МГУ Солодков Михаил Васильевич. Солодков массивен, медлителен, на пиджаке – орденские планки. Из-за переговорного стола вышел, руку пожал.

Ректор же больше похож на шарпея. Полностью лысый, морщинистый. Одет демократично – брюки, светлый пиджак. Галстука нет. Сидит за письменным столом, сжимает папку. Петровский и Солодков рассматривают меня, а я их.

Странный тандем. Михаил Васильевич – известный экономист, партийный лидер универа. Иван Георгиевич – талантливый администратор, математик. Очень много чего сделал для МГУ в частности и для советской науки в целом. Но при этом в партии не состоит, возглавляет в Верховном Совете СССР блок беспартийных. На что у него было, как говорили, разрешение аж самого Сталина. Вот, мол, посмотрите, беспартийные у нас могут занимать руководящие посты. Показуха.

– Так, так, так… Русин Алексей, – ректор открыл папку, начал ее просматривать. Похоже, что мое личное дело, – 1940 года рождения, третьекурсник факультета журналистики, служил в пограничных войсках, имеет медаль. Русский. Комсомолец…

Я переминался с ноги на ногу, разглядывал кабинет. М-да… Библиотеки Когана и Заславского отдыхают. В десятках дубовых шкафов Петровского находились тысячи томов. Отечественные книги, зарубежные, раритетные…

К ректору присоединяется Солодков. Просит присесть за переговорный стол, протерев очки, начинает форменный допрос. Сначала пробежался по биографии, потом дошел до родителей. Что-то себе записал. Дальше были дедушки и бабушки. Я не сразу понял, но потом догадался – ищет в биографии темные пятна. Репрессированных родственников, дворян… Не найдя ничего интересного, Солодков допрос прекращает. Смотрит зачетку. Удовлетворенно кивает – там одни пятерки.

– Характеристики у тебя хорошие, – ректор присаживается к нам. – Комсомольская организация тебя хвалит.

– Еще и вот это. – Солодков кладет на стол «Комсомолку» со статьей про меня. – Я говорил с Заславским, райкомом. Они поддержали мое решение.

– Какое решение?

– Предлагаю тебе вступить в ряды Коммунистической партии Советского Союза.

Я растерялся. Вот так сразу? Стоило выйти статье в «Комсомолке»? Или у них разнарядка? А тут такая оказия…

– Чего молчишь? – Петровский внимательно на меня смотрит.

– Это большая честь, – осторожно ответил я. – Сомневаюсь, достоин ли?

– В партии есть специальный механизм для таких сомневающихся, – улыбается Солодков. – Сначала комиссия на парткоме. Погоняем тебя по Уставу, другим вопросам. Потом походишь годик кандидатом. Присмотримся к тебе. Ты парень резкий, но политически грамотный, правильно понял момент с этими диссидентами и стилягами. Нам такие нужны.

– Иван Георгиевич, Михаил Васильевич, вот объясните мне, – решился я. – Почему этих стиляг и диссидентов не разгонят органы? Ведь в центре Москвы все творится, они же, выражаясь капиталистически, себе рекламу делают, новую молодежь в свои ряды вербуют.

– Думаешь, не пытались? – вздыхает Петровский. – Главарей-то изолировали. Но у них сетевая структура. Слышал про такую? Американские спецслужбы придумали. Сначала в Венгрии опробовали, теперь по всему миру используют. Создаются ячейки протестующих. Они связаны друг с другом и вертикально, и горизонтально. Потеря одной или даже нескольких ячеек не критична – структура быстро восстанавливает свою целостность. Наши математики даже обсчитывали на вычислительных машинах, сколько элементов сети надо разрушить, чтобы ее гарантированно уничтожить.

– И сколько?

У Петровского на столе зазвонил телефон. Ректор встает, берет трубку.

– Да, у меня. Говорим. Парень хороший, согласен. Рекомендации дадим. Солодков и декан. Двое наших? Не может быть! Кто родители?

Ректор, отвернувшись, шепотом ругается. Парторг хмурится. Петровский что-то записывает в блокнот, кидает ручку в раздражении на стол.

– Да, примем меры. По комсомольской линии и вообще. Согласен, что таким не место у нас… Хорошо, до свидания.

Петровский вешает трубку, стоит, тяжело задумавшись. Я тихонько молчу.

– Ну что там, Ваня, не томи, – первым не выдерживает Солодков.

– Дело видишь как завертелось, – мужчина садится в кресло, трет лицо руками. – В той драке, – ректор кивает на газету, – двое наших студентов участвовали. Один с мехмата, второй с биофака. Первокурсники. В больнице с переломами лежат. Неужели нельзя было бить аккуратнее?

Лицо Петровского кривится, как от зубной боли.

– Только сейчас выяснилось. Родители не простые, а дедушки так вообще старые партийцы. Еще Ленин принимал. Звонили из ЦК, просили принять меры. Понимаешь, какую кашу ты заварил?

Оба мужчины смотрят на меня.

– Этот нарыв все равно бы лопнул, – философски пожимаю плечами. – Я так понимаю, вопрос с моим вступлением наверху решен.

– Да, решен, – ректор думает о чем-то своем. Непростое у него сейчас положение. И рыбку съесть, и в дамки влезть. Что же мне делать с партией? В своей «прошлой» жизни я в ней состоял, но большей частью формально, для галочки. Думал сделать карьеру в школе. Завуч, потом замдиректора, директор школы. Мужчин мало, их охотно назначают на руководящие должности. Но с одним условием. Ты должен быть в партийной номенклатуре. Так на любом заводе начальник цеха – номенклатура райкома, директор – номенклатура горкома партии. Без их согласования не происходит ни одного назначения. Партийные органы контролируют движение по должностям во всей стране вплоть до Политбюро, которое сейчас называется Президиумом ЦК.

– Я согласен. Спасибо за доверие. Что от меня требуется?

– Михаил Васильевич даст тебе образец – напишешь заявление. И учи Устав. Читай газету «Правда».

– Гонять на комиссии будем жестко, – продолжает Солодков. – Но если все пройдет хорошо…

Кто бы сомневался…

– …то выступишь с докладом на партконференции МГУ 29 мая.

– Разве мне положено? – удивляюсь я.


– 28-го погоняем тебя по Уставу, к 29-му документы будут готовы.

– И на какую же мне тему выступать?

– Ты же с факультета журналистики? Давай про успехи социалистической журналистики в деле построения коммунизма.

Я внутренне морщусь. Ну что за… цензурных слов нет.

– Нам нужно, чтобы от молодежи было два докладчика, – продолжает Солодков. – Из горкома приедут на партконференцию. Имей в виду. И вот что еще… Побрейся!

– Никак нельзя, товарищи! Врачи шрам запрещают беспокоить.

Делаю расстроенное лицо, пожимаю плечами. Ректор и Солодков переглядываются. Петровский машет рукой. Попрощавшись и написав заявление, я отправляюсь печатать «Город». Роман сам себя не напишет.



19 мая 1964 года, вторник, 13.43

Москва, район Пушкинской площади

– Это он?

– Нет, не он.

Я присмотрелся к молодому парню, что зашел в подъезд. Нет, не похож.

– Сессию завалим, – тяжело вздохнул Коган. – Это у тебя одни автоматы, а меня преподы не любят.

– А ты умничай поменьше, – хмыкнул Кузнецов. – И все будет пучком.

Мы втроем сидели во дворе дома номер три, рядом с Пушкинской площадью, и делали вид, что читаем книги. Рядом Литинститут, учебный театр ГИТИС – картина привычная. Нас не видно – мы сидим за небольшими цветущими березками. Но нам видно все. И мы ждем в гости Юру Айзеншписа.

Откуда я это знаю? Из мемуаров самого продюсера. Который сейчас к музыке никакого отношения не имеет, а является крупным теневым воротилой. Спекулирует валютой, крутит различные противозаконные сделки. Одна из схем, по которой работает Юра – и он сам подробно рассказывает о ней в мемуарах, с которыми мне удалось ознакомиться в «прошлой» жизни, – скупка в магазинах Внешторгбанка золотых слитков и перепродажа подпольным цеховикам. Несмотря на то что желтый металл продается только за валюту и только иностранным гражданам – это не является препятствием для Юры. На него работает целая команда иностранных студентов из Университета дружбы народов. Сначала Айзеншпис закупается валютой у «бегунков». Это специальные люди, которые в Москве пристают к иностранным туристам и просят продать доллары. Ручеек баксов стекается в карман Айзеншписа со всей столицы. «Бегунки» работают у гостиниц, рядом с Кремлем, у ГУМа… Стоимость долларов на подпольном рынке – 4 рубля за один бакс. При официальном курсе 90 копеек. Далее валюта вручается студенту, иногда даже импозантному негру, и тот покупает килограммовый слиток. За полторы тысячи долларов.

Таких крупных покупателей в обязательном порядке пасет КГБ или ОБХСС. Но и это предусмотрено. Студент сразу после покупки прыгает в специальное такси с прикормленным водителем. Тот дает по газам и отрывается от слежки. Есть даже особое место – дорога вокруг пруда возле метро «Сокол». Если проехать по периметру пару раз – видно, следует кто за тобой или нет. Студент выходит, оставляя слиток на заднем сиденье – «ах, забыл, какой растяпа»!

Даже если схватят водителя, определив по номерам машину, то тот только разведет руками. Ну мало ли что забыл пассажир. И мало ли что нашел следующий пассажир.

Ясно, что после студента на заднее сиденье садился именно Айзеншпис. И ехал он на Пушкинскую, продавать слиток цеховикам. При общих расходах в 8500 рублей слиток продается за 20 тысяч! Больше ста процентов прибыли. Ну кто может устоять? Не устоял и Юра. Каждый вторник он лично сдает золото на явочной квартире. Примерный адрес которой зачем-то приводит в мемуарах.

– Этот?

– Нет.

Лева недовольно засопел, хлопнул книгой по скамейке.

Теперь уже нахмурился Кузнецов.

– Мы рискуем всем. Учебой, именем, ради того чтобы прищучить каких-то цеховиков?

– Дима, мы уже это обсуждали. С чего начинали большевики? С эксов! Сталин с Камо грабил банки, братья Кадомцевы на Урале проводили экспроприации…

– Это была царская Россия! А мы в СССР живем…

– Парни. – Лева отбрасывает книгу. – Я боюсь. Просто боюсь. Я с вами, но…

– Это Айзеншпис! – я замечаю молодого худого мужчину, идущего вдалеке по улице. Делаю мгновенный прокол в свою память. Смотрю на фотографию на обложке книги. Опознать молодого «продюсера» легко – большие уши, сломанный нос. Айзеншпис несет в руках небольшую сумку. Озирается. Нас не видит – деревья скрывают. Я гляжу по сторонам. Во дворе пусто. Лишь ветер несет по улице пыль.

Внимательно смотрю на Леву.

– Еще не поздно уйти. Потом все.

Коган упрямо сжимает губы.

– Я с вами.

– Даже не сомневался, – ворчит Димон, наматывая армейский ремень на руку. Я повторяю его движение. Петля обвивает кисть, бляха с частью ремня образует ударную часть. Эффективное оружие. А главное, неоднократно апробированное в драках. Сначала Кузнецов, когда узнал о моем плане-импровизации, предложил вооружиться совсем конкретно. Ножами, арматурой… Но Айзеншпис писал, что встречался с цеховиком один на один. Справимся и так.

– Только держись позади нас, – напоминает Леве Димон. – Мы вынесем их, и только потом ты зайдешь.

– Не дурак, понимаю, – буркнул Коган.

Хлопает дверь. «Продюсер» зашел в подъезд. Мы по одному быстрым шагом догоняем. Вокруг по-прежнему пусто. Рабочий день плюс жара. Желающих прохлаждаться во дворе нет. Если бы были – я бы отменил акцию. Зачем нам лишние свидетели?