Идеальное искажение

Сердце сжала непонятная тоска. Не попрощавшись, я резко развернулся и вышел из палаты.

Были и другие истины, какие мне предстояло узнать. Например, раз уж ты не можешь всё контролировать в одном месте или сфере своей жизни, займись тем, что ты можешь контролировать. Например, парнем, проживающим свой последний приступ перед переходом в минусовую фазу.

– Небылицын, – ещё в коридоре послышался тихий стон. – Я сейчас сдохну…

А может, это был первый «минусовой» приступ – кто его знает. Каждое искажение было особенным, каждый человек переживал его по-своему, и этот парень проходил ускоренную программу. Если приступы Ники могли длиться днями – а текущий «минусовой» и вовсе растянулся на две недели – то Соболев-младший приходил в себя за минуты, в крайнем случае – за часы.

– Только не на моём дежурстве, – фыркнул я, открывая дверь пропуском.

Это был мой первый боевой опыт общения с приступами «минуса». Обычно он проходит безопасно для окружающих, но иногда получается иначе. Соболев-младший мог бы быть из разряда «иногда». Я вошёл в его палату, торопливо закрыл за собой дверь и сел на стул рядом с кроватью. Парень через силу улыбнулся.

– Ну и каково чувствовать себя едой?

– Лучше, чем кажется, но хреново, если задуматься, – отозвался я. – Расслабься и получай удовольствие.

Так вот, иногда так случается, что искажение начинает поглощать всё, до чего дотянется. Когда оно не слишком голодно, ему сгодится и обстановка в комнате – та резко состаривается, покрывается трещинами, рассыпается в труху. Чуть более жадное искажение ищет жертв среди окружающих его людей, предпочитая чужое искажение как особый деликатес. Самоотверженное же, как у Ники, медленно убивает своего носителя… хотя, может быть, не такое уж оно и самоотверженное. Просто не дотянулось по тем или иным причинам до чужого. Когда генерал говорил, что я должен был присмотреть за его сыном, он явно имел в виду «пережить с ним минусовую фазу так, чтобы никто не сдох».

Искажение Соболева-младшего с особым удовольствием потребляло меня. Это я понял в то мгновение, когда опустился на стул – меня как будто припечатало к нему, дышалось с трудом и захотелось повеситься, только бы быстрее закончилось всё это.

Парень переменился в лице, когда понял, что происходит.

– Я шутил насчёт еды, – извиняющимся тоном сказал он.

– Говорят, иногда искажение пробуждает способности к предвидению, – отозвался я и зажмурился.

– Кто говорит? Впервые слышу об этом.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но неожиданно не смог вспомнить, кто же мог такое ляпнуть. А потому только отмахнулся и устроился поудобнее.

Жизнь здесь научила ещё и тому, что ты должен делать то, что в твоих силах. Если всё, на что ты способен, это только посещение палаты своей подопечной или сидение на месте на радость разбушевавшемуся искажению – делай это. Делай хоть что-то, что может помочь тем, кто рядом с тобой – в другой раз такой возможности может не быть. А в нашем деле такая возможность могла исчезнуть в любой момент.

– Спасибо, – еле слышно сказал Соболев-младший, когда искажение успокоилось.

– Обращайся, – отмахнулся я и поднялся на ноги.

И уже в следующий миг рухнул на пол, как подкошенный, и тьма накрыла меня с головой.

Мне никогда не снились сны, в этом месте – особенно. Но, видимо, сытое искажение младшего Соболева решило расщедриться на сновидения, и сквозь тьму я услышал голоса. Петровича и генерала.

– Я буду расценивать это как выдачу государственной тайны, – устало говорил Соболев-старший. – Так и скажи, что хочешь под трибунал.

– Я хочу, чтобы девчонка осталась в живых! – бушевал Петрович. – Мне всё равно, чем он там занимается и где, но он должен знать правду!

– Ты ещё громче заори, он сейчас сам всё узнает. И весь институт заодно…

– Так может, пора бы уже?!

Я открыл глаза и неожиданно понял, что это не сон. Врач и генерал действительно стояли под моими дверями, а сам я обнаружился в своём кабинете, на привычном диване, под привычным пледом, и даже не в рубашке, а в заботливо натянутой кем-то обычной футболке.

– А ответственность ты на себя возьмёшь? – устало сказал Соболев-старший. – Никто не сможет предсказать, что случится, если он поймёт, как всё обстоит на самом деле. Риск может быть…

Я не выдержал и за мгновение вылетел из кабинета.

– Ну и кто что должен знать? – спросил я.

Врач и генерал переглянулись. Я переводил взгляд с одного на другого. Дуэль на троих, блин…

– Ничего особенного, – бесстрастно сказал Соболев-старший. – Рабочие моменты.

Петрович кивнул.

Ладно, была ещё одна истина, которую я здесь усвоил. Есть некоторые вопросы, ответа на которые лучше не знать. Некоторые из них могут оказаться опасными, причём не только для тебя – таким, например, было знание о том, кто находится в «особой» палате на минус втором этаже. Некоторые такие ответы могут быть опасными для самого тебя… но мне пока такие не попадались. А вот от искаженцев некоторая информация скрывалась – например, о том, почему в коридоре на входе был приглушён свет, а в «палатах» всегда горел ярко, а ночью только приглушался – искажение охотнее «включалось» при ярком свете и чуть ослабевало в темноте. Скрывалось же это потому, что искажение и так уравнение со многими неизвестными, а потому безумно сложно для восприятия, а у этих ребят и без того проблемы.

Неловкая пауза затягивалась. Петрович прищурился.

– Слушай, а ты к Сафоновой пойдёшь? – неожиданно спросил он.

Я пожал плечами.

– Знаешь, мне кажется, от твоего присутствия ей становится легче, – извиняющимся тоном сказал он. – Я слышал, тебе дали особое задание, но ты заходи почаще, хорошо? Может, вместе вытащим её.

Я кивнул. Оглянулся на генерала – тот отвёл взгляд, но сделал вид, что смотрит на часы. Петрович, конечно, врач, ему виднее, у него на руках анализы там всякие… Я же, кажется, начинал терять веру. Но если не я, то кто будет верить?


– Ладно, работайте, – преувеличенно громко сказал Соболев-старший, развернулся и зашагал по коридору. Я проводил его взглядом и тоже собрался назад, в свой кабинет.

– Соболев считает, что она не жилец, – в спину мне бросил Петрович. – Думает отключать её. Так что лучше заходи, Небылицын…

Предпоследней усвоенной мной истиной было банальное «никогда не сдавайся», и именно после этого разговора я её и вызубрил. Конечно, мне казалось глупостью то, что Ника могла бы чувствовать себя лучше после моих посещений, но уже через две минуты я был в нужной палате. Ника была похожа на тень тени себя самой, и на мгновение я застыл на пороге, не понимая, почему Петрович ещё не констатировал смерть. Только тихое пиликанье кардиомонитора убедило меня в том, что ещё рано это делать.

– Ника… – еле слышно позвал я.

Конечно, поверить в то, что она сейчас внезапно придёт в себя, было ещё более тупым поступком, чем поверить словам Петровича. Но я зачем-то подошёл к кровати, взял девочку за руку, с силой сжал. Её кожа была влажной и холодной, но именно в ту секунду, когда я её коснулся, ресницы Ники дрогнули.

– Петрович говорит, что от моего присутствия тебе будет легче, – тихо продолжил я. – Если так, то я от тебя не уйду, обещаю. Мы справимся вместе, ясно?

Клянусь, я почувствовал, что она кивнула. Не знаю, каким образом. Я машинально сжал её руку ещё крепче и собирался ещё что-то сказать, но в наше уединение вмешался тот, кого я меньше всего ожидал здесь увидеть.

– Небылицын, – послышался голос Оздоева над ухом. – Твой клиент с минус второго сейчас сдохнет. Топай туда.

Я не успел ответить.

– Если он сейчас уйдёт отсюда, сдохнет она, – послышался резкий голос Петровича. – Возьмёшь на себя такую ответственность?

Я оглянулся на этих двоих. Лейтенант и врач смотрели друг на друга, не дрогнув ни на секунду, а в это время на кону стояла жизнь сразу двоих «искаженцев». Почему-то я поверил обоим, и так же, как они, не мог взять на себя ответственность. Не мог выбрать.

Шикнула рация.

– Оздоев, где тебя носит? – прохрипела она голосом генерала.

– У Сафоновой в палате, – мгновенно отозвался лейтенант. – Она…

– Александр Сергеевич! – вспыхнул Петрович. – Вы…

– Заткнулись оба, – велел Соболев-старший. – Небылицын там?

– Да, – хором ответили они.

– Пусть выйдет, – велел генерал. – Нам надо поговорить.

А вот эта была их усвоенная истина, с которой я категорически отказывался мириться – слепая вера в то, что Соболев всегда прав и всегда знает, как лучше поступить. Ладно, я психолог, я знаю, как велика сила авторитета, какое значение имеют генеральские погоны для простых солдат, но всему должен быть предел. Я поднялся на ноги, желая возразить, но Петрович и Оздоев подхватили меня и вытолкали из палаты, не говоря ни слова. А там, в коридоре, мне уже ждал Соболев.

– Пойдём, – велел он и жестом указал в сторону лифта.

Я собирался уже возмутиться, но он остановил меня. Мы прошли в лифт, и он нажал на кнопку первого этажа, что ещё сильнее разожгло мой гнев. На минус втором находился его сын, на минус первом – Ника. На первом располагался его кабинет.

И я снова открыл рот, чтобы высказаться, но не успел.

– Скажи, Небылицын, – негромко заговорил Соболев-старший, – когда у тебя день рождения?

– Какое это имеет значение? – вспыхнул я. – Вы…

– Очень важное, – невозмутимо перебил меня генерал. – Ну?

Я поднял палец вверх, собираясь пройтись по полной программе, но неожиданно не смог выдавить из себя ни звука. Я просто не знал.

– А где ты родился, скажешь? – продолжал Соболев. – Где диплом получил? – Он помолчал немного. – Кстати, в первый день нашего знакомства ты обещал его занести, но так и не занёс.

– Потому что ни разу не вышел отсюда, – не своим голосом прохрипел я.

– О, кстати об этом, – ухмыльнулся генерал. – А что мешало-то? Вроде никто тебя здесь не держал. Даже хуже того – ты не подписывал договор, тебе не платят зарплату. Ничего не смущает?

Лифт давно остановился, двери открылись и закрылись, а мы по-прежнему смотрели друг на друга. Мне было трудно дышать. Я постепенно начинал понимать, к чему он клонит, хотя и отказывался признавать это.

– Сложи два плюс два, а потом подумай вот о чём, – продолжил Соболев-старший. – Мой сын всё-таки справится и без твоей помощи, хотя надо признать, ты бы лучше подошёл для этой роли. Но мы уже придумали, как обойтись без тебя, понимаешь? А есть кое-кто, кому не выжить, если ты будешь бездействовать.

Он нажал на кнопку и вышел на своём этаже, а я прислонился спиной к стенке и зажмурился.

Как фотографии в альбоме, перед глазами принялись перелистываться воспоминания.

Наша первая встреча с Никой. Она очень странно смотрела на меня, удивлялась тому, что я появился как раз вовремя. Но ещё больше её удивлял мой свитер, который я дал ей. Кстати, я больше его не видел, как будто он растворился в воздухе…

А что насчёт того, как Ника представила меня лейтенанту? «Это искажение», сказала она тогда. О боже…

Искажение Соболева-младшего охотно забрало все мои силы и довело меня почти до обморока. Так же охотно, как чужое искажение.

Я появился буквально из ниоткуда. Так тогда Ника сказала?

Я открыл глаза, протянул руку и нажал на нужную кнопку. Неожиданно пришло понимание, как сделать то, что я должен был сделать.