И про тебя там написано

— А порядок навести?! — воскликнула я.

— Ну мы же договорились. Когда будем жить вместе, я буду готовить, а ты — убирать, — сказала Петровна.

Но потом она все-таки сжалилась: материной пижамной рубашкой в микки-маусах вытерла плевки теста с мебели и с пола и только после этого ушла.

Эх, рано я радовалась. Я-то надеялась, что моя история на том и закончится. Петровна переписала ее заново. Пусть это далось ей нелегко, но она сумела вписать туда себя, а меня отпустить на свободу. Однако скоро стало понятно, что мои надежды не оправдались. За три недели до пикника Петровна разругалась с Яспером и сложила с себя всякую ответственность за его дальнейшую судьбу.

— Ты уж меня прости, — сказала она мне, — но у меня передоз его ухмылочек. Если еще раз увижу, как он лыбится, я за себя не отвечаю. Не могу больше о нем говорить, а тем более думать. Пожалуйста, даже не упоминай о нем при мне.

— Но у нас же был совсем другой план! — в ужасе запротестовала я. — Ты не можешь так со мной поступить!

— Я не могу ничего поделать со своими чувствами, — сказала Петровна. — Я сделала все, что могла. Ты ему ничего не должна. А уж я и подавно.

— Ты в этом уверена?

— Нет. Мне просто все равно.

— А если он умрет?

— Если столько лыбиться, он и в сто лет будет живехонек, — в сердцах ответила Петровна. — Да и вообще, вся эта катавасия с укусом даже в книжке выглядела неправдоподобно.

Вот только меня это почему-то не успокаивает.

— Ты меня часто предавала, но так — еще никогда, — сказала я.

— Ты это столько раз говорила, что уже начинает надоедать, — отозвалась Петровна.



Для пикника, на который собрался весь класс, мать нарезала морковку и огурцы и приготовила что-то вроде фасолевого пюре. Я наотрез отказалась брать все это с собой, но она только пожала плечами. В последнее время мать вообще постоянно в хорошем настроении. Может, чего принимает? Или в ее жизни действительно появился тот самый мужик из книжки.

На трех расстеленных на траве скатертях оказалось много годной еды. Петровна принесла роллы с овечьим сыром, очень вкусные. Кроме того, были пироги, салаты и свежий белый хлеб. Родители кучковались в сторонке, а класс постепенно отдрейфовывал и от скатертей, и от надзора взрослых. Фрау Майер, подлечив нервы, вернулась к нам, и ей подарили цветы от родительского комитета. За какие заслуги — так и осталось загадкой. Возможно, за то, что у нее хватило мужества вновь приблизиться к нашему классу.

Моя мать беседовала с отцом Петровны, который теперь носил не только толстые очки, но и весьма примечательные усы. Из нагрудного кармана у него торчали вилка и шариковая ручка. Сама Петровна очень быстро исчезла. Поди, удрала куда подальше — в другой парк, в другой мир. Она заранее ныла, что на пикнике Яспер будет все время мозолить ей глаза. На почве расставания у нее у самой развилась аллергия — на бывшего бойфренда.

Я бы охотно потусила с народом. Но приходилось сидеть на траве рядом с Яспером. Он лежал на спине и смотрел в небо. С тех пор как Петровна его бросила, он перестал ухмыляться. Рядом с ним расположился пес, которого я время от времени гладила. Я прекрасно отдавала себе отчет в том, что все, кто видит эту картину, думают о нас всякую ерунду. Яспер не хотел со мной разговаривать, даже смотреть на меня избегал. Наверное, я напоминала ему о Петровне.

Я злилась на Яспера: еще и куксится, Ромео несчастный. С другой стороны, так проще было за ним следить: он лежал на одном месте, а не слонялся туда-сюда, как все остальные.

Больше я ничего не могла для него сделать. Теперь мне это стало совершенно ясно. Я не могла изменить себя, не могла прорвать рамки сюжета, кто бы этот сюжет ни придумал. Я не могла заставить Петровну его полюбить. И не могла заставить саму себя перебороть свои чувства. Я могла быть только самой собой — и больше никем.

За все это время я отогнала от него трех ос и пять пчел. Когда Яспер потянулся за куском арбуза, вокруг которого вился целый рой насекомых, сердце у меня остановилось. Один раз я даже смахнула какую-то жужжащую скотину с его рукава. Он отшатнулся, и я почувствовала, что краснею.

Все косились на нас и посмеивались — немного добродушно, немного ехидно. Отец, явившийся без Алисии, зато с тремя коробками шоколадных конфет, периодически мне подмигивал. Мои родители беседовали как добрые знакомые — по крайней мере так это выглядело со стороны. Возможно, обсуждали, что теперь, когда он наконец нашел квартиру побольше, я смогу проводить у него каждые вторые выходные.

Это был самый изматывающий и в то же время самый скучный пикник в моей жизни. Я пропустила все интересное, потому что не отходила от Яспера. Я решилась его покинуть, только когда стало смеркаться. Но на всякий случай еще уточнила у учителя биологии, который за обе щеки уплетал салат из помидоров, летают ли пчелы и осы в темноте. Он сказал: исключено. Родители потихоньку собирали остатки еды, часть класса обсуждала, куда пойти веселиться дальше. Яспер поднялся и поплелся к своему велосипеду. Пес потрусил за ним.

— Эй, Яспер, — окликнула я его. — Скинь мне сообщение, когда доберешься до дома, ладно?

— Конечно, дорогая, — отозвался он.

Естественно, он не написал мне ни слова.

Так эта история и кончилась (ну, почти). Пикник, которого я боялась столько месяцев, обошелся без происшествий. А Яспер стал меня избегать: видимо, решил, что, во-первых, я его преследую, а во-вторых, у меня не все дома.

Я по его милости осрамилась донельзя. Весь класс и все родители, включая моих собственных, стали свидетелями того, как я липну к Ясперу и сгоняю насекомых с его конечностей. Словно теперь, когда он расстался с Петровной, я старалась не упустить свой шанс. Ведь никто, кроме Петровны, не знал, что он первый начал за мной увиваться.

В общем, полная стыдобища. И тем не менее я была на седьмом небе от счастья. Яспер не умер! Ради этого я готова была еще хоть три раза выставить себя в идиотском свете и ни секунды бы об этом не пожалела.





15




Два с половиной месяца спустя

После каникул в нашем классе появился Генри. Раньше он жил в Нью-Йорке, но к нам приехал не по обмену: его родители были немцы и перебрались в Берлин по работе. По-немецки он говорил, но с грехом пополам. Лепил кучу ошибок, а некоторых слов вообще не знал. А поскольку сидел он теперь рядом со мной, я много ему помогала.

Когда он позвал меня к себе — позаниматься историей, — я не раздумывая согласилась. Взамен он предложил мне помощь с английским. Он мне нравился — мало того что он напоминал какого-то актера, так еще и твердил постоянно: «You are so smart!»[5]


Он поцеловал меня, как раз когда мы закончили с историей и собрались перейти к английскому. Я предугадала его намерение и даже вовремя глаза закрыла. Но к тому, что произошло дальше, я оказалась совершенно не готова.

Как только губы Генри коснулись моих, он замер — и внезапно отшатнулся. Я распахнула глаза. Его ноздри трепетали.

— Ты что, ела арахис? — прохрипел он.

— Эм-м, а что? — по пути сюда я действительно купила в автомате пакетик арахиса и умяла его за пять минут.

— У меня аллергия, — Генри начал наливаться красным. — Позови мою мать.

Я с криком помчалась вниз по лестнице.

Сорок минут спустя мы с матерью Генри сидели в приемном покое. Сам Генри был где-то там, внутри, над ним хлопотали врач и медсестра: продырявили ему вену и поставили капельницу. Я всхлипывала, и мама Генри, растрогавшись, взяла меня за руку.

— Да не умрет он, не бойся, — сказала она. — Он же не ел этого несчастного арахиса. Но меры предосторожности не помешают. Всегда лучше перестраховаться. Тем более он перенервничал. Ты ни в чем не виновата. Успокойся, пожалуйста!

— Не могу! — всхлипывала я. — Почему я всегда во всем виновата?

— Ты уже кого-то потеряла? — она посмотрела на меня внимательно.

Я покачала головой. И пожала плечами. Нет, я никого не потеряла. Кроме Петровны: ее я теряла уже не раз, но каждый раз обретала вновь. Однако весь минувший год у меня было чувство, что я бомба замедленного действия. И вот теперь это. Один парень подвергся нешуточной опасности, потому что я слишком поздно в него влюбилась. Другой очутился в приемном покое скорой помощи, потому что поцеловал меня.

— Что со мной не так? — провыла я и схватила бумажный платочек, который протянула мне мама Генри. Наверняка у меня вся физиономия в пятнах.

— Через час мы отвезем его домой, — сказала она. — В следующий раз ты уже будешь иметь это в виду. Арахис — только после поцелуев, ладно? Смотри, вон автомат с напитками. Хочешь колы?

Я уставилась на нее. О каком следующем разе она говорит? Она что, думает, что я еще когда-нибудь решусь поцеловаться с ее сыном? Может, мне придется пройти курс психотерапии, прежде чем я смогу хоть подумать о том, чтобы к кому-нибудь приблизиться.

В этот момент мой «айфон» завибрировал. Я достала его из кармана. На экране красовалось крошечное скукоженное личико. Под ним было написано: «Энна шлет привет старшей сестре». Я утерла слезы и увеличила фото.

— Энна — это имя для мальчика или для девочки? — спросила я у мамы Генри.

Она взглянула на экран через мое плечо и испустила восторженный вопль.

— У тебя родилась сестренка? Какая прелесть! Поздравляю!

— Большое спасибо. — Я переслала фото и сообщение Петровне, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. У Леи в книжке речь шла о братике. Ну да ладно. Писатели ужасно небрежны в мелочах — им важна только суть.





* * *





notes


Примечания




1




В берлинском кафе «Куда податься» (Sehnsucht, букв. «жажда, стремление») собираются люди, страдающие от всевозможных зависимостей, а также других психологических и социальных проблем. Там можно не только перекусить, но и получить психологическую помощь. (Примеч. пер.).





2




От англ. by the way — «кстати». (Примеч. ред.).