И про тебя там написано

— Тоже пойдет. Руби правду-матку.

— Ты эгоцентрична, — сказал Яспер.

— Чего?

— Считаешь, что ты — главная в мире.

— Я знаю, что значит «эгоцентричный», — перебила я. — Я не понимаю, с какой стати. Я ничего такого не считаю.

— Тебе плевать на окружающих. Ты играешь главную роль, а остальные — статисты. Да что там — декорации. Для тебя важна только ты сама.

— Неправда! — У меня язык чесался поведать ему всю правду о нас с ним, но все-таки я сдержалась. А то возомнит, что я не только эгоистка, но еще и чокнутая. — А ты что, другой? Тебя интересует кто-то, кроме тебя самого?

Он засмеялся.

— Может быть, мы все как ты и просто этого не замечаем. Но я бы сказал, что да, меня интересуют другие люди.

Я собиралась засы́пать Яспера вопросами, хотя бы для того чтобы доказать ему, что он зря так обо мне думает и меня очень даже заботят другие люди — вот, например, он. Но в этот момент где-то в недрах моей одежды что-то завибрировало. Я принялась лихорадочно искать «айфон». А когда наконец нашла, обнаружила сообщение от зубного: мне напоминали о предстоящей чистке. Яспера уже и след простыл.





11




Я стучала в Петровнину дверь. Никто не спешил мне открывать. Я слышала, как вопят ее братья и палят пулеметы. Звонок им совершенно по барабану. Я успела отбить себе весь кулак, когда дверь наконец распахнулась. На пороге стояла женщина, скорее молодая, чем пожилая, — очевидно, одна из бесчисленных тетушек и кузин, которые хоть и жили кто где, но все время обретались у Петровны.

— Я к Эрне, — сказала я. Эрной зовут Петровну на самом деле. Ее папаша-киргиз и мамаша-турчанка не смогли сойтись ни на одном киргизском или турецком имени, поэтому выбрали немецкое, да еще и первое попавшееся: так звали пенсионерку, которая однажды подрезала их на дороге и превратила их древнюю колымагу в металлолом. Страховка лихой старушки в три раза превысила реальную стоимость разбитого драндулета, поэтому Эрна вошла в пантеон семейных святых. Неудивительно, что Петровна на эту кличку не отзывается.

— Эрна!!!!! — крикнула тетушка или кузина в глубь коридора. Оттуда донесся многоголосый гомон, и женщина вновь повернулась ко мне: — Эрны нет дома.

— А где она?

— Понятия не имею, — и она захлопнула дверь у меня перед носом.

Я села на ступеньки и обхватила голову руками. Петровна прогуляла школу, трубку не берет, дома ее тоже нет. С кем же поговорить? С матерью я не веду серьезных разговоров с тех пор, как мне стукнуло три. У отца только что была. Яспер считает меня малахольной, да еще и врушкой.

Оставался только один человек, к которому я могла обратиться. Которому не придется слишком много объяснять. Потому что она и сама все знает, раз описала мою жизнь.

Я уже собралась было подняться, но тут услышала на лестнице тяжелые, шаркающие шаги. Будто бы по ступенькам с трудом взбиралась гигантская улитка. Затем раздалось знакомое покашливание. Наконец появилась и сама Петровна. В руках она несла учебник по математике, на нем лежала раскрытая тетрадка. И в этой тетрадке она на ходу что-то писала.



Я вскочила. Но она так погрузилась в свою писанину, что слишком поздно заметила на своем пути преграду, то бишь лучшую подругу. Глаза у нее были красные. Она пару раз моргнула — и наконец меня узнала. И заулыбалась, по-видимому, не ощущая за собой никакой вины.

— Золотце мое! Я все придумала! — воскликнула она.

— Я видела твоего Тимура на кассе, — выпалила я, словно не написала ей об этом уже десяток раз.

— И что?

— Ты же говорила, он учится на террориста!

— А зачем ты во всякую ерунду веришь? — она просто отмахнулась от моей обиды и сунула мне под нос тетрадку. — Ты лучше на это посмотри. Ну разве я не гений?

Я попыталась разобрать ее совершенно нечитабельные каракули.

— Это твой дневник?

— Нет! — торжествующе ответила она. — Это твой дневник. Чем мы хуже Леи?

Видок у меня, наверно, был ошарашенный. Петровна плюхнулась на ступеньку и потянула меня за рукав, типа садись рядом. И объяснила медленно и доходчиво, что решила переписать Леину историю. Чтобы все кончалось хорошо. Если книжка действительно обо мне, то у нее получится даже лучше, чем у этой горе-писательницы, которая меня не знает и на школоту вроде нас смотрит так же брезгливо, как на тараканов на своей кухне.

— За одним исключением, — сказала я. — Ты ее вдохновляешь. Она хочет с тобой встретиться.

— Ну мало ли чего она хочет, — Петровна утерла нос рукавом. — Ты поняла, что я тебе втолковываю? Осознала, чем я все это время занималась?

— Не надо разговаривать со мной как с малым дитём. Не такие уж мудреные вещи ты говоришь.

— Повтори своими словами то, что я сейчас объясняла.


Я вырвала тетрадку у нее из рук, но через пару секунд протянула обратно.

— Ничего не понимаю в твоих каракулях. Будь добра, перепечатай.

Я не знала, что у Петровны нет компьютера. Ни нового, ни старого — никакого. Теперь мне стало ясно, почему она все всегда пишет от руки: не только обычные домашки, но и то, что остальные просто копипастят из интернета и распечатывают, — хэндауты для рефератов и заданные на дом сочинения.

— Возьми мой ноутбук, — предложила я. — Один из старых.

— Это сколько же у тебя старых?

Шестое чувство подсказало мне, что лучше промолчать.

— Наберем на телефоне, — сказала Петровна после некоторого раздумья. — Так быстрее всего.

— В смысле?

— Ну, как эсэмэску. Только длинную. Ведь у тебя на «айфоне» есть текстовый редактор.

— Ну да, — пробормотала я. — Но как ты себе это представляешь?

— Ты будешь читать вслух, а я — печатать, — ответила Петровна.

— Но я ни слова разобрать не могу!

— Тогда ты печатаешь, а я диктую, — не смутилась Петровна.

Так мы и сидели на лестнице: она, понизив голос, читала, а я вбивала фразу за фразой в телефон. Продолжалось это целую вечность. Время от времени Петровна через мое плечо бросала взгляд на экран, велела вставить какой-нибудь знак препинания или исправляла ошибку. К счастью, ошибок я делала не так уж много, спасибо автокоррекции.

Я не думала, что это займет такое чудовищное количество времени. Уже давно стемнело. Пока мы сидели на лестнице, дверь Петровниной квартиры открывалась по меньшей мере три раза. Ее братья обстреливали нас бумажными пульками, и меня терзало опасение, что они предварительно обсасывают свои снаряды. Во всяком случае, комочки бумаги были подозрительно влажные и попахивали слюной. Один раз на лестницу выглянула очередная тетка и что-то пролаяла. Петровна, не оборачиваясь, гавкнула в ответ. Тетка убралась.

— Ругается? — шепнула я.

— Да нет. Сказала, что принесет нам поесть. Не отвлекайся.

Тетка принесла тарелку и поставила ее на ступеньки. На тарелке лежало что-то вроде равиоли с зазубренными краями. Я потянулась было к еде, но Петровна шлепнула меня по руке.

— Тебе оба больших пальца нужны, чтобы печатать!

— А тебе?

— А мне нет, — она закинула в рот две равиолины разом и обтерла пальцы влажной салфеткой. Теперь то, что она читала, стало звучать крайне невнятно.

Трижды мимо нас проходили соседи. Один наступил прямо в нашу тарелку. Другой без лишних слов уронил мне на голову пакет фасоли. Третий обругал нас последними словами. Не оборачиваясь, Петровна выплюнула целый залп брани в ответ. И я снова ни слова не поняла.

— Готово! — наконец объявила Петровна. Я положила телефон на ступеньки и схватила последнюю равиолину, грустившую на тарелке рядом с отпечатком подошвы.

Петровна вытерла замасленные руки шарфом.

— Ну как? — спросила она, переводя дух. — Что скажешь?

— О чем?

— О начале моей истории. О твоем дневнике.

Я пожала плечами.

— Я же писала, а не читала.

— Ты хочешь сказать, что набрала столько слов, но ни одного не поняла?

— Ну почему, кое-какие поняла, — возмущенно отозвалась я.

— Но о чем речь — не уловила.

— Ну, не очень… — созналась я.

Петровна застонала.

— Тогда у тебя еще одно домашнее задание на завтра.



— Сколько можно сидеть в телефоне, осанку испортишь, — сказала мать. Один глаз она уже накрасила, а другой пока был блеклый и в морщинках. По ее словам, их группа по йоге собралась в эритрейский ресторан.

— Вот прям-таки вся группа?