И про тебя там написано

— Кино смотрю, — отозвался Яспер. — Музыку слушаю. На гитаре играю и на фортепиано. С собакой гуляю. А иногда просто ничего не делаю. Вот как сейчас.

Здрасьте, приехали: гулять со мной значит ничего не делать? Я даже как-то подобиделась. В конце концов, это ему от меня чего-то надо. В Леиной книжке все предельно ясно сказано. Впрочем, не будем зацикливаться на ерунде. Я покосилась на Яспера: взять его за руку или не взять? Но вовремя сообразила, что у меня грязные ногти и может выйти конфуз, потому что у него — я глянула на его руки — ногти чистые.

Что же делать? Я вздохнула, придвинулась поближе к Ясперу, закрыла глаза и поцеловала его в губы.

И убедилась в том, о чем давно подозревала: в фильмах поцелуям придается слишком много значения. Нам вбивают в голову, что поцелуй — это решающий момент. После поцелуя раскрываются преступления и распадаются семьи, начинаются войны и ссорятся друзья.

От моего поцелуя не случилось ничего. Идея вообще была так себе, зато целиком и полностью моя, не Леина. У меня была цель. Я хотела спасти Яспера от злого рока, освободить его от роли парня, который мне безразличен и должен умереть.

Но после поцелуя все осталось так же, как было до. Я по-прежнему ничего не имела против Яспера. Но и за ничего не имела. К счастью, губ он так и не раскрыл. Так что все вышло не так мокро и мерзко, как поцелуй на прощальной дискотеке в лагере, приключившийся со мной почти случайно. Да нет, вообще Яспер очень даже ничего, а его постоянная ухмылочка так и вовсе милая.

Только вот влюбленностью тут и не пахнет. У меня не возникало никакого желания поцеловать его снова, любоваться им, говорить с ним и вообще думать о нем и грозящей ему опасности. Бабочки в животе не порхали. В точности как писала Лея: «Ни бабочек, ни стрекоз, ни даже самой завалящей мушки». Каштан, под которым мы сидели, не собирался на нас падать. Небо тоже держалось крепко. Все осталось по-прежнему. Целоваться — это в лучшем случае скучно.

Яспер на меня не смотрел. Я видела его профиль: симпатичный парень, во всяком случае, уродом его точно не назовешь. Он был в глубокой задумчивости.

— О чем ты думаешь? — поинтересовалась я.

— Удивляюсь, — ответил он. — Я тебя не понимаю. Зачем ты это делаешь? Со скуки?

Вот уж что-что, а скука тут точно ни при чем. А если он считает, что лизаться с ним — это для меня такая развлекуха, то он глубоко ошибается.

— Да я могу всего этого и не делать, если тебе не нравится, — сказала я, тихо надеясь, что сейчас мы поссоримся и на этом разойдемся. Тогда я наконец с чистой совестью смогу пустить дело на самотек.

— Да уж, лучше не надо, — отозвался Яспер. — Я же чувствую, у тебя есть какая-то задняя мысль. И мне от этого как-то… неуютно.

— Ишь ты какой умник! — фыркнула я. — Тогда иди и лижись со своей псиной.

Я вскочила, наступив на его куртку, и потопала прочь.



Дверь стояла нараспашку, так что я беспрепятственно вошла в темный Леин подъезд и взобралась по лестнице. Я постучала, едва сдерживаясь, чтобы не забарабанить обоими кулаками. Но Лея открыла сразу. В пижаме, волосы узлом закручены на затылке и в кои-то веки не падают на ее тощую хмурую физиономию.

— Доброе утро… э-эм… день, — пробормотала я.

— Я писательница, — буркнула Лея. — Живу как хочу.

— А я разве что-то сказала?..

— Но хотела, — она посторонилась, пропуская меня. — Обувь сними.

Хотя носки пачкать не хотелось, я послушалась. Все же нельзя не отдать ей должное: она меня впустила, хотя вряд ли у нее остались приятные воспоминания о моем предыдущем визите. Она повернулась ко мне спиной — отважная женщина! — и пошлепала на кухню. Я порысила за ней. Кошка спала в корзинке для фруктов и вскочила, только когда Лея зазвенела стаканами.

— Да не надо мне ничего, — быстро сказала я. Уж больно у Леи посуда сальная.

— А мне надо, — она налила себе из графина полстакана и указала на стул. — Располагайся.

Я села. Что-то чересчур она любезна. Не нравится мне это.

Она отпила из стакана, скривилась и выплеснула воду в раковину.

— Ну что, он еще жив? — небрежно поинтересовалась она.

— Да. Июнь же еще не наступил. И вообще на улице холодина. Я ни одной осы еще не видела.

— А с чего ты взяла, что несчастный случай произойдет именно в этом году?

Нет, это она у меня спрашивает!

— Да речь ведь о вашей книжке! Что вы имели в виду? Через год? Или еще позже?

Она наморщила лоб.

— Не-е, там линейное повествование.

— Что?

— Ну, все по порядку. Между событиями нет больших разрывов. Вроде бы.

— Вы сами не помните, что напридумывали, а люди должны вам верить! Да у вас в книжке такой же бардак, как в квартире!

— Эй! — оскорбилась Лея. — Повежливее нельзя? Я тебя впустила по доброте душевной…


— Ни по какой не по доброте, — отрезала я. — Вас совесть грызет.

Спорить она не стала. Тогда я рассказала ей о своих попытках навязать Ясперу иную роль и таким образом его спасти. Даже о поцелуе в парке поведала.

Она внимательно меня выслушала.

— Как мило, — сказала она. — Как романтично.

— Да ничего подобного! — взорвалась я. — Самое большее, что я могу сказать: это не было противно!

— Неужели никакой искорки не пробежало между голубками?

— Ни малейшей. Точно как у вас в книжке.

— Может, ты плохо целуешься?..

«Может, вы плохо пишете?» — хотела огрызнуться я, но пробормотала лишь:

— А как-нибудь еще вы помочь не можете?

Она вздохнула.

— Знаешь, мне даже льстит, что ты так упорно считаешь меня доброй феей. Но ты заблуждаешься. Я только книги писать умею. Да и это у меня получается так себе. — Она с тоской посмотрела в окно. — Я всегда мечтала, что однажды кто-нибудь скажет мне: ваша книга изменила мою жизнь. Но я как-то иначе себе это представляла, не вот это вот всё. Бывает, люди жалуются, что узнали себя в моих романах, но такая проблема, как у тебя, — это что-то новенькое.

Мне казалось, она даже рада, что есть кому излить душу. Похоже, она ужасно одинока. Судя по квартире, гости к ней захаживают нечасто. Сидит тут целыми днями одна, лупит по клавиатуре, время от времени шлепает в библиотеку и читает вслух школьникам, которые ковыряют в носу или спят с открытыми глазами. Лея Эриксон — живое доказательство того, как важно иметь нормальную профессию: лучше всего что-нибудь связанное с медициной или, там, с компьютерами.

— Ну а мне-то что делать? — я решила напомнить о своем присутствии и своих затруднениях.

— Что я могу сказать, детка? Придется резать, — сказала она. — В последний раз говорю: я ничем не могу тебе помочь. Книгу нельзя переписать. И никакого продолжения, чтобы воскресить Йонатана, я из пальца высасывать не стану. Это и в книжке-то будет выглядеть неправдоподобно, а про реальную жизнь я вообще молчу. Выход только один. И я тебе уже сказала какой. Ты не хочешь, чтобы в книге описывалась твоя жизнь? Тогда живи иначе. Сконструируй свою собственную историю. Освободись от этого сюжета. Поступай не так, как там написано, а ровно наоборот.

— Ну вот я попыталась, — сказала я. — Вы думаете, это просто — целоваться с парнем, к которому ничего такого не чувствуешь?

— Да ничего ты не попыталась! Решила, что сможешь спасти человеку жизнь одним неискренним поцелуйчиком. Вознамерилась изменить его судьбу. Забудь об этом. Единственное, что ты можешь изменить, — это саму себя.

Я с трудом влезла в свои «вэнсы» — расшнуровывать было лень. Лея с интересом наблюдала за мной.

— Передай своей подруге, пусть позвонит мне, — сказала она, когда я наконец справилась с кедами.

— Зачем это?

— Хочу с ней поговорить.

— Чтобы спереть и ее жизнь? Даже не надейтесь.

Я хлопнула дверью.



— Как-то ты изменилась, — сказала Петровна. — Еще неделю назад ревела, что Лея таку-у-ую подлянку тебе кинула. А теперь сидишь и клянешь ее на чем свет стоит. Вот это активная жизненная позиция, одобряю. Может, еще немного — и ты наконец научишься после еды ставить тарелку в раковину.

— Проваливай в свою Индию, — буркнула я. — В отличие от вас, у нас есть посудомоечная машина.

— Зато я когда-нибудь сделаюсь из посудомойки миллиардершей, — возразила Петровна.

— Для начала можешь просто прославиться, — сказала я. — Лея хочет с тобой встретиться, чтобы написать о тебе книжку.

— Неудивительно, — со скучающим видом отозвалась Петровна. — Я кого хошь вдохновлю. Особенно саму себя.

Я раскрыла рот — и снова закрыла.

— Если она в состоянии писать о ком-то вроде тебя, почему бы ей не поискать по-настоящему интересных героев? — продолжала рассуждать Петровна. — Посмотри на мою жизнь. Глаза разбегаются, сколько всего увлекательного. Вот, например, ты в курсе, что я родилась уже с зубами?

Я таращилась на Петровну. Вообще-то я хорошо знаю, как она выглядит. Высоченная и до сих пор растет. Лицо круглое. Полноватая. Волосы зачесывает наверх так хитро, что кажется, прическа вот-вот развалится. Но это впечатление создается нарочно, и мне прекрасно известно, сколько в него вложено труда и заколок. Она умнее всех, кого я знаю, и у нее жуткая семейка. С которой я, впрочем, совершенно не знакома — только по ее рассказам.

Чего я до сих пор о Петровне не знала? Только сейчас до меня начало доходить, что постоянное внимание со стороны других людей ей вовсе не так неприятно, как мне.

— Так значит, ты хочешь измениться, — сказала Петровна и вырвала листок из тетради на пружине. — Давай все систематизируем. Что мы имеем сейчас и что можно изменить? Какие у тебя параметры?

— Чего?

— Весишь сколько?

— Толстеть я ни за что не буду! — Яспер этого не стоит.

— Хм. Сделать тебя выше или ниже мы тоже не можем. Ну, можно постричься.