Герой

Воевода, впрочем, уже не спал.

— Ну чего? — спросил он, закрыв за спиной двери в спальню.

— Святослав зовет. Собирает ближников на совет.

— Угу, — Духарев зевнул, потянулся. — Сейчас позавтракаем и поедем.

— Князь ждет, — напомнил Стемид.

— Гонец как сказал: с дружиной мне идти или одному? — уточнил Духарев.

— Про дружину ничего не говорил.

— Значит, не драться зовет, а думать. А думать, Стемид, надо не спеша. Так что сначала позавтракаем. Тем более я на голодный желудок соображаю плохо.

Царский дворец в Доростоле невелик, поменьше патриаршьего. Но обустроен по всем правилам. Вокруг стена, за стеной — парк, казармы, площадь... Словом, все необходимое. Тронный зал, царские покои, трапезная на полтысячи мест...

Велев охранной полусотне ждать его внизу, в парке, Духарев беспрепятственно миновал оба кордона и поднялся наверх, в «Зал совета».

Князь уже был там. И большинство княжьих ближников. Но Духарев пришел не последним. Не было еще Тотоша. Не было Свенельда и Бранеслава полоцкого. Зато приехал из Преславы воевода Щенкель — из смоленских варягов. И бывший свейский ярл, а ныне Святославов тысячник Гуннар Волк. Гуннара великий князь весьма ценил за ум и личную преданность, Духарев, напротив, недолюбливал — за хитрость и чрезмерную даже для свея кровожадность. Тем не менее Сергей вынужден был признать, что Гуннар отменно храбр и о своей дружине заботится, как о себе.

Обстановка в зале была неофициальная. Байки травили. Рассказывал Гуннар.

— ... Вот, значит, идет этот трель на голос и видит: яма. Заглянул он в яму, а там его, треля, хозяин, хирдман Елдер Волосатый. Как он в яму попал, непонятно, но самому не выбраться.

«Ты что тут делаешь? — кричит снизу Елдер. — Почему не работаешь?»

Трель молчит. Смотрит.

«Чего выпучился? — орет Елдер. — Бросай мне веревку. Ух и отхожу я тебя палкой, скотина ленивая, когда вылезу!»

Трель смотрит, как внизу хозяин ярится, и думает: а зачем мне его вытаскивать? Чтоб он меня побил?

Поворачивается и уходит.

А Елдар из ямы ему вслед ревет, страшными карами грозит.

Трель подумал еще и решил: а ведь ничего ему хозяин из ямы сделать не сможет. Только глотку попусту рвать. Нет, нельзя такой случай упустить. Вернулся трель к яме и высказал Елдеру все, что накопилось. А накопилось у треля много.

Елдер от такой наглости даже замолчал ненадолго. А потом еще пуще заорал — аж шишки с сосен посыпались.

Трель понял — хозяина не переорать, и пошел было прочь, но подумал: а ведь такое раз в жизни бывает. Нет, нельзя просто так уйти, надо еще что-нибудь сделать.

Вернулся он, значит, во второй раз, штаны спустил и на Елдера сверху помочился.

От такого паскудства Волосатый и вовсе озверел. Но яма глубокая. Как ни ярись, а наверх не выбраться.

Трель на него сверху поглядел, повеселился — и пошел прочь.

Но опять далеко не ушел. Когда, думает, у него еще раз такая возможность будет — над самим Елдером Волосатым поизгаляться. Вернулся трель, значит, в третий раз, встал у края ямы, думает: что бы еще такое сделать? А тут край осыпался — и наш трель прямо в яму к Елдеру и свалился. Тот его — хвать, а трель как завопит:

— Не убивай меня, господин! Хошь верь, хошь не верь, а я повиниться пришел!

Все захохотали.

— А вот такая история была, — сказал Лют, когда все отсмеялись. — Приходит один черниговец по имени Мал к князю и жалуется: я, говорит, двух печенегов в бою зарубил, но никто не называет меня: «Мал — губитель печенегов»; я сад посадил — лучший в деревне, но никто не называет меня: «Мал-садовник»; и дом у меня в деревне самый лучший, но никто не называет меня: «Мал-строитель».

Но стоило мне один-единственный раз спьяну поиметь козу...

— А вот я такую историю знаю... — начал Икмор, но в это время в зал вошли сразу четверо: Калокир, Бранеслав с Устахом и Свенельд. Святослав негромко хлопнул ладонью по подлокотнику, и Икмор умолк.

«Все в сборе, — сообразил Духарев. — Можно начинать».

— ... Гемейские перевалы надо закрыть, — решительно заявил Свенельд. — Я дам пять сотен гридней. Если каждый из воевод...

— Зачем их закрывать? — возразил Икмор. — Кого мы боимся? Пусть ромеи нас боятся! Они и боятся! Скажи, Тотош!

— Боятся, — подтвердил угр. — Мои люди ходили, всё видели. Там тройные заставы на всех караванных тропах.

— Перевалы надо держать! — настаивал Свенельд.

— А ты что скажешь? — Святослав повернулся к Калокиру.

Тот пожал плечами.


— Никифор не нападет, — сказал патрикий уверенно. — А если нападет, я об этом узнаю. У меня свои люди в столице.

— А если Никифор тайно соберет армию в другом месте? — предположил Лют.

— Это другое место называется Адрианополь, — насмешливо произнес Калокир.

— Почему ты так думаешь? — недовольно спросил Лют.

— Потому что этот город — самый удобный город в Восточной Фракии для того, чтобы собрать армию. А чтобы узнать, собирается ли войско, достаточно подкупить пару-тройку рыбаков на Эвре[8]. Когда вверх по реке пойдут из Эгейского моря суда с воинами и припасами, это никак не удастся удержать в тайне. Но я уверен: этого не будет. Кесарю Никифору теперь не до нас. Если мы сейчас поставим на гемейских перевалах крепкие заставы, в Константинополе могут подумать, будто мы готовимся к войне. И тогда...

Внизу под окнами раздался шум. Кто-то очень хотел попасть во дворец, а внешняя охрана, состоявшая из булгарских воев, — не пускала. Некто, желавший войти, ругал их нехорошими словами. Стражи отругивались. Когда в третий раз прозвучало имя великого князя, Икмор сказал:

— Может, послать гридня? Узнать, чего шумят.

— Я схожу! — подал голос Мстиша Свенельдич, который давно уже ерзал на лавке: наскучило сиднем сидеть.

— Узнай, — разрешил Святослав. — Калокир, продолжай.

— Я всё сказал, — ответил патрикий.

— Свенельд?

— Не убедил, — отрезал князь-воевода. — Даже если Калокир ручается в расположении кесаря, всё равно следует помнить о вероломстве ромеев.

— Не веришь мне, князь? — Калокир даже обиделся.

— Не о тебе речь — о Никифоре, — оборвал его Святослав. — Тебе мы верим. Свенельд, говори.

— Заставы нужны! И надобно поставить там не булгар, а наших. Булгарам у меня веры нет. — Свенельд покосился на Духарева: не станет ли возражать? Все-таки булгарское ополчение — под его рукой. Сергей возражать не стал. Он был согласен со Свенедьдом.

— А коли Никифор обидится, — продолжал князь-воевода, — то ему всегда можно объяснить, что дружины на перевалах — для его же пользы. Чтоб печенеги, или еще кто, не ходили через перевалы грабить ромейские земли.

— Разумно, — согласился Святослав. — Икмор...

Но договорить он не успел. В зал вбежал Мстиша, за которым, отдуваясь, вприпрыжку поспешал некий очень толстый и, судя по одежке, очень важный человек. Впрочем, сейчас толстяк напрочь забыл о собственной важности.

— Великий князь! — воскликнул он с порога. — Беда! Печенеги...

— Кто таков? — строгим голосом оборвал его князь.

Вместо толстяка ответил Духарев:

— Это мой брат Мышата, княже.

Взгляд князя смягчился.

— Теперь признал, — сказал он. — Ну, говори, что за беду ты нам принес?

Мышата покосился на Духарева. Стоит ли говорить? У многих народов участь горевестников была незавидной. Но у русов обычая казнить вестников не было. Иль теперь появился?

— Говори, брат, — ободрил его Духарев. — Князь тебя слушает.

— Беда, князь, — уже тише произнес Мышата. — Копченые Киев обложили.

Глаза князя сузились, на скулах вздулись желваки.

— Кто? — спросил он так же негромко.

— Хоревой. Большая орда хана Кайдумата.

— Быть не может! — воскликнул Икмор. — Его дочь — моя младшая жена. Кайдумат всеми богами клялся, что в мире жить будем! Не верю!

— А я верю, — подал голос Духарев. — Брату — верю. Копченым — нет. А дочерей у Кайдумата — десяток, не меньше.

— Больше, — буркнул Икмор. — Когда я жену себе выбирал, хан дюжины две девок вывел.

Святослав поднял руку — Икмор умолк.

— Давно осадили? — спросил он Мыша.

— Думаю, дня три-четыре назад.

— Нет, теперь ты точно врешь, купец! — опять не выдержал Икмор. — От Киева сюда — за три дня. Быть не может!