Герои. Человечество и чудовища. Поиски и приключения

– Да, и любой поклонник, принявший вызов и проигравший, должен умереть, – добавила она.

Схеней буркнул что-то в знак согласия и велел кинуть клич.

Велики были слава и красота Аталанты, велика ценность Схенеева царства, велика уверенность многих блистательных, бодрых и быстрых юнцов, что ни одна женщина их не обставит. Многие добрались до Аркадии – и все оказались повержены и убиты. Зеваки такое обожают.

Однажды в толпе зрителей оказался юноша по имени ГИППОМЕН. Он наблюдал, как какой-то царевич из Фессалии бежит взапуски с Аталантой, проигрывает и его уводят, чтобы отрубить голову. Голова покатилась в пыли, толпа заулюлюкала, но Гиппомен только об Аталанте и думал. О ее невероятной прыти. Об этих длинных, стремительных ногах. О струящихся волосах. О суровой нахмуренности прелестного лица.

Он влюбился и вознамерился заполучить ее. Но как? Бегун из него никакой. Царевич, только что расставшийся со своей головой, был гораздо резвее, но и он даже близко к концу дистанции не был, когда Аталанта пересекла финишную черту.

Гиппомен отправился в храм Афродиты, склонил колени перед статуей богини и истово помолился.

Статую, похоже, тронула его молитва, и Гиппомен услышал шепот у себя над ухом:

– Загляни за алтарь и забери то, что там увидишь. Используй для победы в забеге.

Гиппомен раскрыл глаза. В храме насыщенно благоухало. Может, облака дыма вскружили ему голову, вот и пригрезился голос Афродиты? Гиппомен был в храме один; заглянуть за алтарь уж точно не повредит.

В тени что-то поблескивало. Гиппомен потянулся и вытащил одно, два, три золотых яблока.

– Спасибо, Афродита, спасибо! – прошептал он.

Назавтра Аталанта глядела на очередного юнца, которому хватило глупости вызвать ее на забег, – очередного агнца на заклание.

«Какая жалость, – размышляла она, – довольно хорошенький. Юный Аполлон. Но все равно это глупо – бежать с котомкой за плечом. Он что, не понимает, насколько она его будет тормозить? Что ж…» Она подобралась и стала ждать знака на старт.

Гиппомен ринулся вслед за ней изо всех сил. Стиль бега у него был, мягко говоря, жалкий, а котомка с яблоками за плечом довела толпу до слез от хохота. Взвыла она еще сильнее, когда на бегу он принялся рыться в котомке.

– Похоже, прямо тут пообедать решил!

Гиппомен извлек яблоко и бросил его катиться перед собой. Оно прокатилось мимо Аталанты, та ринулась следом и подобрала его.

До чего красивое, подумала она, крутя яблоко в руке. Золотое яблоко! Как те, что Гея вручила Зевсу с Герой в подарок на свадьбу. Яблоки из сада Гесперид. А может, это – со священной яблони Афродиты на Кипре? Аталанта вскинула взгляд и увидела, как Гиппомен пропыхтел мимо нее.

– Скорее я его обставлю, – пробормотала она, припуская вновь.

Само собой, вскоре она обогнала Гиппомена и как раз начала ощущать тяжесть яблока в руке, как мимо прокатилось еще одно. И вновь остановилась она подобрать яблоко, и вновь Гиппомен обогнал Аталанту, и вновь она запросто оставила его позади.

Третье яблоко Гиппомен сознательно катнул вбок, чтобы, пролетев мимо Аталанты, оно ушло с беговой дорожки. Аталанта заметила, как оно промелькнуло мимо, и ринулась следом. Клятая штуковина застряла в кустах акации. Пока Аталанта извлекала яблоко оттуда, колючки исцарапали ее и запутались в волосах. Теперь у нее было целых три золотых яблока. До чего они прекрасные. Но тут еще это неладный мальчишка – промчался мимо. Аталанта развернулась и побежала за ним.

Поздно! Невероятно, однако это правда. Под рев толпы измученный Гиппомен пересек финишную черту, вскинув руки и спотыкаясь, сложился вдвое, уперши руки в боки, всхлипывая и пыхтя от натуги.

Аталанта пришла почетным, но потрясенным вторым номером.

Слишком благородна была она, чтобы отказаться от своего слова, и они с Гиппоменом вскоре поженились. Хотите – скажите, что это все проделки Афродиты, а хотите – что это любовь, значит одно и то же, но Аталанта постепенно проникалась к Гиппомену все большей нежностью и в один прекрасный день уже любила его с пылом, равным его любви к ней. У них родился сын ПАРФЕНОПЕЙ, он вырос и стал одним из Семерых против Фив[240]. Впрочем, брак их завершился странно.

Похоже, Гиппомен не удосужился как следует отблагодарить Афродиту за ее помощь в победе над Аталантой. В наказание она наслала на эту пару великую похоть, как раз когда они навещали храм, посвященный богине КИБЕЛЕ[241]. Неспособные устоять перед позывом, они ожесточенно занялись любовью прямо на полу в храме. Взбешенная Кибела превратила их во львов. Вроде бы не такое уж кошмарное наказание: львы – цари джунглей, в пищевой цепочке высоко, но для греков это худший удел, какой может достаться влюбленным, поскольку греки считали, что львы и львицы неспособны совокупляться друг с другом, а львята рождаются исключительно от союза льва и леопарда. И потому Аталанта и Гиппомен оказались обречены всю жизнь таскать колесницу Кибелы, запряженные совсем рядом друг с дружкой, но навсегда оставленные без радости секса.





Эдип




Оракул говорит




Греки считали, что первым в мире городом-государством, или полисом, стали беотийские Фивы[242]. Семья героя-основателя Фив Кадма могла гордиться тем, что среди ее членов есть единственный олимпийский бог, у которого в венах течет смертная кровь. Семья эта славилась междоусобными династическими войнами, проклятиями и убийствами родственников, какие по катастрофическим бедам из поколения в поколение сопоставимы с теми, что достались Танталу и обреченному дому Атреев. Если не тушили детишек на жаркое, так жертвовали их, а те, кому удавалось достичь зрелости, если не кровосмесительствовали с родителями, так убивали их[243].

Библейски говоря, Кадм и ГАРМОНИЯ родили Семелу, та взорвалась и родила Диониса, сына от Зевса. Кадм и Гармония также родили Агаву, Автоною и Ино. Агава родила ПЕНФЕЯ, его порвали на кусочки три сестры, включая мамашу, – на это его обрек бог Дионис в наказание за то, что эти женщины не отдали должное его матери, их сестре Семеле[244]. Ино, как мы уже узнали из предисловия к истории Ясона, родила Леарха и Меликерта, попыталась принести в жертву Фрикса и Геллу и в конце концов была превращена в Левкофею, белую богиню моря.

Помимо четырех дочерей Кадм и Гармония родили сына ПОЛИДОРА, тот родил ЛАБДАКА, тот, в свою очередь, ЛАЯ, а уж он – будто вражды Ареса с Дионисом недостаточно, чтобы навлечь несчастья на дом Кадма, – накликал новое проклятие[245].

Не вдаваясь в подробности чрезмерно: когда Лай был еще младенцем, его отца Лабдака свергли близнецы АМФИОН и ЗЕФ. Жизни Лая грозила опасность, и его вывезли из Фив приверженцы дома Кадма, чтобы однажды можно было восстановить царскую линию.

Лай вырос гостем при дворе царя ПЕЛОПА в Писе[246]. Судя по всему, он влюбился во внебрачного сына Пелопа ХРИСИППА, научил водить колесницу и забрал с собой на Немейские игры, где юнец участвовал в гонках.

Вместо того чтобы в целости и сохранности вернуть Хрисиппа Пелопу, Лай повез его с собой, подавшись после игр в Фивы заявлять свои права на трон. Хрисипп согласия на это похищение не давал, положения любовника на содержании стыдился и потому наложил на себя руки[247]. Когда эти вести достигли Пелопа, он проклял Лая и всю его наследную линию на веки вечные.

То ли из-за проклятия, то ли из-за вялости спермы, а может, по обеим причинам Лай – занявший свое законное по праву рождения место на троне и женившийся на знатной фиванке по имени ИОКАСТА – обнаружил, что все никак не может заделать ребенка. Не впервые отправляемся мы вместе с царем, не имеющим наследника, в Дельфы к оракулу за советом.


Сын Лая и Иокасты убьет своего отца.



Ну, такое не годится никогда. Пророчество, сообщившее Акрисию Аргосскому, что его убьет его же внук, было скверным, а уж это-то… Акрисий и впрямь погиб от руки своего внука, героя Персея, пусть и по случайности, но Акрисий, сказал себе Лай, был глупцом. Он, Лай, найдет более надежный способ обдурить оракула, чем бросать младенца в деревянном сундуке в море. Он, Лай, отрубит гаденышу голову, и вся недолга. Тем не менее, может, все-таки безопаснее держаться подальше от брачного ложа.

Но Лай был мужчиной, вино – вином, а Иокаста – красавицей. Наутро после какого-то большого пира он едва помнил, что провел с ней пылкую ночь, но когда через девять месяцев она предъявила ему младенца, Лай начал понимать дилемму Акрисия. Убить собственного сына означало навлечь на себя месть… богинь мести – эриний. Сидел он на троне и щипал себя за бороду. Наконец послал за своим самым доверенным слугой Антимедом.

– Забери этого ребенка и оставь на вершине горы Киферон.

– Да, владыка.

– И, Антимед, чтобы уж наверняка: прибей его к скале. Не хочу я, чтобы он уполз куда-нибудь, понял?

Антимед поклонился и выполнил приказ – проткнул лодыжки младенца железными штырями и приковал их к шпеньку, который загнал глубоко в землю.

Вскоре на сцене появился пастух ФОРБАНТ, привлеченный громким плачем.

– Ой батюшки, – вскричал он, разбил камнем оковы и взял оравшего младенца на руки. – Кто же смог вытворить этот ужас?

Ребенок плакал безутешно.

– Тш-ш, кроха. Не оставить мне тебя при себе. Простые селяне так с детьми не обращаются. Только великие и могущественные способны на такую жестокость. Нет, не осмелюсь я быть при тебе.

Так вышло, что у Форбанта гостил друг из Коринфа, тоже пастух. Этот друг по имени Стратон с радостью забрал с собой найденыша.

В Коринфе Стратон поднес ребенка своим царю и царице, ПОЛИБУ и МЕРОПЕ. Эта бездетная монаршая пара усыновила мальчика и воспитала как своего сына. Из-за шрамов от оков, пригвождавших его к земле, его назвали Эдипом, что означает «распухшая нога».

Вот так Эдип рос себе вдали от Фив, совершенно не подозревая о своем истинном происхождении. Его жизнь, возможно, сложилась бы, как у привлекательного, умного и гордого царевича – особенно столь избалованного любящими родителями, – если б не неприязнь одного его собутыльника, вечно завидовавшего популярности Эдипа и его непринужденному высокомерию. Однажды вечером вид юных красоток, соревновавшихся за внимание Эдипа, вывел завистника из себя.

– Они липнут к тебе только потому, что считают тебя царевичем, – ляпнул он в сильном подпитии.

– Ну да, – с улыбкой отозвался Эдип, – я понимаю, это несправедливо, но так уж вышло, что я и есть царевич, и ничего тут не попишешь.

– Тебе так кажется, да, – подначил дружок Эдипа. – Но нет.

– В смысле?

– Ты крестьянский сирота и ублюдок, вот и все.

Остальные пировавшие попытались его унять, но выпивка и злость взяли верх.

– Царица Меропа всегда была бездетной, это всем известно. Бесплодной, как Ливийская пустыня. Тебя усыновили, приятель. Ты царевич не больше, чем я. А может, и меньше. Спроси своих так называемых родителей, откуда у тебя эти шрамы на ногах.

Все прочие бросились заглаживать:

– Не слушай его, Эдип. Не знает, что несет. Сам видишь, какой он пьяный.

Но Эдип вполне отчетливо прочел страх в их глазах. После бессонной ночи он отправился к царю с царицей за опровержением.

– Конечно, ты наш сын! С чего ты вдруг задумался об этом?

– А шрамы у меня на лодыжках?

– Ты рождался ножками вперед. Пришлось тащить тебя щипцами из моей утробы.

Полиб и Меропа очень возмутились и разгорячились, и Эдип поверил им. Почти поверил. Имелся один верный способ прояснить этот вопрос раз и навсегда. Эдип отправился к Дельфийскому оракулу.

Он не знал, чего ему ждать в ответ на простой и откровенный вопрос «Кто мои родители?», однако ответ получил не простой и не откровенный.

Эдип убьет своего отца и совокупится со своей матерью.



И больше ничего он от пифии добиться не смог. Как и всегда с оракулами, ответ на все дополнительные вопросы – молчание.

Ошарашенный Эдип покинул Дельфы и побрел по дороге, ведшей прочь от Коринфа. Ему ни за что нельзя больше видеться с Полибом и Меропой. Слишком велик риск как-нибудь случайно причинить отцу вред. А что касается второй части пророчества… от самой мысли об этом Эдипу делалось физически тошно. Он очень любил свою мать – но не так же?

Одно было ясно: чем больше расстояние между ним и Коринфом, тем лучше.