Дважды два выстрела

— Ладно, ладно, не бухти.

— Что за огнестрел-то? Кто-то ружье неаккуратно чистил или по пьянке чего не поделили?

Опер помотал головой:

— Суицид, — и, вздохнув, добавил, — главное дело, мужик-то знакомый, вот что пакостно. Жалко. Наш опер бывший, Шубин Егор Степаныч, я тоже с ним работал, пока его на пенсию не ушли. Года два, что ли, назад, или около того. И вот на тебе… Соседка пошла собачку выгуливать и заметила, что у него дверь открыта. Заглянула, а он там на полу.

— Я и постучала, и позвонила, и покричала ему: «Егор Степанович, у вас дверь нараспашку!», а никто не отзывается, — затараторила непонятно откуда подскочившая тетка, прижимавшая к груди маленькую рыжую собачонку. — Ну я зашла, а он лежит… беда-то какая! Ну кому он помешал?! — слово «суицид» дамочка не то не услышала, не то не поняла. — Человек-то хороший был! Нелюдимый, правда, и вообще… — она неопределенно покрутила пухлой ладошкой. — Если каждого пьяницу убивать, это ж никаких кладбищ не напасешься!

— А он сильно пил? — уточнила Арина.

— Ой, ну а кто сейчас не пьет? — бросилась в ответную атаку владелица собачки. — Но вел себя всегда прилично, гулянок не устраивал. Ни шума от него, ни скандалов. И домой всегда своими ногами приходил, под забором не валялся. Правда… — она нахмурилась.

— Правда — что? — Арина насторожилась. — Вы что-то вспомнили?

Тетка, сморщившись, махнула пухлой ладошкой:

— Да пустяки. Недавно возвращаемся с Джиннечкой, а он возле своей двери стоит, лбом в косяк уперся и мычит. Я его за плечо, а он эдак скривился и давай ключом в дверь тыкать, ну вроде как опомнился. Но это же ерунда? А вообще ничего такого никогда, всегда прилично себя вел.

Джиннечка, подумала Арина, это у нас, надо понимать, собачка. Вероятно, Джинджер — как еще могут такую рыженькую назвать. Очень похожа на свою хозяйку. При том что та — дама корпулентная, плечи как у Поддубного, зато носик такой же остренький, и кудряшки встрепанные того же лисьего колеру. Впрочем, это не имеет значения — Арина мотнула головой, возвращаясь к опросу:

— А ночью, ну или вообще вчера вы… — Арина запнулась.

— Руслана Алексеевна, — подсказал из-за ее плеча Молодцоав.

— Руслана Алексеевна, — послушно повторила Арина, — вы вчера ничего подозрительного не видели, не слышали?

— Так я ж и говорю — выстрел слышала! — тетка всплеснула руками, едва не выронив свою ненаглядную Джиннечку.

— Выстрел? Когда именно?

— Ну так в двенадцать, — задумчиво сообщила собачкина хозяйка. — Примерно… Я телевизор выключила и спать собиралась. И тут — бах. А потом тихо.

— И вы не забеспокоились? Все-таки не каждый день вокруг стреляют.

— Ну так я ж думала, телевизор у него, у Егор Степаныча, в телевизоре ж вечно стрельба.

— Понятно, — вздохнула Арина. — Руслана Алексеевна, вы сможете завтра в следственный комитет подойти? Я вас официально допрошу, составлю протокол.

— Какой еще протокол? — насторожилась та. — Зачем меня допрашивать? Вы что, думаете, это я, что ли, его?

Сидевшая у нее на руках собачка вдруг вскинулась, напружинилась и сердито залаяла — мол, отстаньте от моей хозяйки, не думайте, что раз я мелкая, не смогу ее защитить, очень даже смогу! Хозяйка погладила свое сокровище по атласному лбу — успокаивала.

Арина вздохнула:

— Вы же главный свидетель. И тело обнаружили, и живете рядом. Даже выстрел слышали. Может, и еще что-то знаете.

— Ничего я не знаю! — возмутилась Руслана Алексеевна, прижимая к себе собачку, словно ее собирались отнять. — Чего знала, все рассказала уже… вот ему, — она мотнула головой в сторону Молодцова.

— Нужно зафиксировать ваши показания, — терпеливо объяснила Арина. — Так положено, понимаете? — страх потенциального свидетеля перед «допросом», да еще и «на протокол», был, на ее взгляд, явлением совершенно иррациональным, но, увы, весьма распространенным.

— Руслана Алексеевна, — подхватил Молодцов. — Вы просто повторите то, что сейчас рассказывали, Арина Марковна запишет, а вы подпишете.

— Да не стану я ничего подписывать! Мало ли что вы там накалякаете, потом не отмоешься.

— Вы сперва прочитаете, а ваша подпись как раз для того, чтобы ваши показания зафиксировать. Как же без этого?

— Ну… — она недовольно поджала губы. — Если нужно…

— Как же без этого? — повторила Арина молодцовскую фразу. Ох уж эти осторожные свидетели! Не оперативников же за ней посылать, в самом-то деле. Заявит, что «привели под конвоем», и вовсе замкнется, клещами ничего не вытащишь. А ведь такая многое могла видеть. Если там вправду самоубийство, допрос этот нужен чисто для проформы, ну и для себя. Покончить с собой можно и от невыносимого одиночества, но все-таки хорошо бы какой-нибудь более существенный мотив обнаружить: может, болел старый опер, может, с женщиной расстался, может, кредитов набрал.

— Ладно… — тетка вроде бы расслабилась, даже головой мотнула, соглашаясь. — Куда, вы говорите, приходить?

Арина облегченно вздохнула:

— Вот Иван Сергеевич вам объяснит. Значит, ночью вы слышали выстрел, а потом, уже сегодня, пошли выгуливать Джинни, заметили приоткрытую дверь и вызвали полицию. Так?

— Так, так, — закивали рыжие кудряшки.

Странно, подумала Арина. Что-то не сходится. Собачку-то дамочка, небось, с утра пораньше выводит, а сейчас вечер уже. Сколько ж времени прошло с момента звонка в полицию до выезда? Она миролюбиво, чтоб заполошная тетка, не дай бог, не подумала, что ей не верят, улыбнулась:

— Во сколько это было? Во сколько вы с ней гуляете? В семь, восемь утра? В десять?


— Да вечером же! — воскликнула тетка. — Гуляем-то мы и утром и вечером, Джиннечка же не может весь день терпеть… но мне ведь на работу, так мы с утра-то бегом-бегом, по-быстрому… вот и не заметила я ничего, — она сокрушенно вздохнула. — Темно в подъезде было, а я торопилась. А уж вечером пошли, тут я и смотрю — дверь-то приоткрыта… заглянула, а там… он… на полу… и кровь…





* * *


— Труп мужчины, одетого… — размеренно диктовал судебный медик Семен Семеныч, которому очень подходила его фамилия. Плюшкин. Не в смысле гоголевской скупости, в смысле уютной пухлости, смягчающей едкость профессионального цинизма. — Успеваешь? Смерть предположительно наступила от огнестрельного ранения в голову. Входное отверстие в височной области… выходного при визуальном осмотре не обнаружено… И это, душа моя, хорошо, значит, пулечка внутри должна быть. Это не пиши, это я так, мысли вслух.

Арина пошевелила затекшими пальцами. Большинство ее сверстников давно уже печатали протоколы сразу на ноутбуках, она же до сих пор писала от руки. Текст на мониторе казался ей каким-то ненастоящим. Посторонним, не имеющим к ней никакого отношения. Не стоящим того, чтобы о нем размышлять. Вот когда собственноручно, когда пальцы немеют от усталости — тогда и мозги включаются, и профессиональные соображения возникать начинают.

Сегодня «включить профессионала» оказалось особенно трудно, хотя она-то Шубина почти не знала, видела пару раз еще в юрфаковские времена. И тем не менее он был — свой. Тяжело.

Опера — просто человеки, вспомнилась Арине фраза с одного из семинаров. Просто человеки. И простым человеческим слабостям подвержены не меньше прочих. Она сделала мысленную памятку — спросить Иван Сергеича, за что Шубина «ушли», не за неудержимое ли пьянство? Хотя судя по состоянию квартиры — вряд ли, что бы там соседка ни говорила.

Кухню Арина еще не видела, но комната была именно комнатой, а не логовом опустившегося алкоголика, каких она немало навидалась: заросших грязью, запущенных, бывало, до плесени. Тут же все было, хоть и небогато, но прилично. Балконное окно не щурится мутными грязными бельмами, а сияет промытыми стеклами, даже сейчас, в темноте видно. Выцветшие до бежевого, когда-то коричневые шторы не пестрят скоплением пятен, не обвисают уныло — складки ровные, чистые. И покрывало на продавленном раскладном диване, хоть и потертое, но не засаленное, явно многажды стиранное. Напротив дивана — неожиданно современный телевизор, экран не в полстены, но довольно большой. С другой стороны балконного окна — письменный стол. Однотумбовый, такой же пожилой, как диван, но тоже чистый, не заляпанный, не захватанный. В угол задвинут системный блок. Персональный компьютер на вид куда старше телевизора, с массивным кубиком старенького ЭЛТ монитора, таких нынче и не увидишь уже. Хотя монитор монитором, а кто его знает, что там в компьютерных мозгах, может, там сплошной завтрашний день, надо изъять и Левушку Оберсдорфа попросить, пусть посмотрит. Клавиатура — тоже на удивление чистая, не залапанная — сдвинута к самой стене, так что стол практически пуст, только аккуратная стопка картонных папок слева, да исписанный лист бумаги посередине. Над столом — фотографии, довольно много, три ряда. На семейный «иконостас» не похоже, больше напоминает рабочую доску из американского полицейского сериала. Напротив стола, возле телевизора, изрядно поцарапанный буфет «под орех», рядом с ним, возле входной двери, темный, скучно полированный гардероб. На полу, почти вплотную к буфетной дверце — невнятная тряпичная кучка грязно-бежевого цвета, протянувшая «щупальце» вверх к горизонтальной полке над дверцей.

Но в целом, если забыть о бежевой кучке с зацепившимся за дверцу «щупальцем», — все чисто, все по местам. Аккуратистом был покойный, не вписывается в образ отчаявшегося пьянчужки.

Мог, впрочем, вычистить квартиру перед смертью. Навести порядок, перед тем как сводить счеты с жизнью — стремление довольно распространенное. Ну как же: придут чужие люди, станут разглядывать, оценивать, быть может, морщиться брезгливо. Нет уж, пусть все выглядит прилично. Хотя, казалось бы, мертвецу-то какая разница? Но желание выглядеть после смерти если не красиво, то хотя бы прилично — это да, это очень часто бывает.

— Кожные покровы… — размеренно продолжал Семен Семеныч.

— Из чего он стрелял-то? — перебила его Арина. — Вот из этого? — носком обтянутой синим бахилом кроссовки она показала на валявшийся возле буфета, прямо перед бежевой кучкой с протянутым вверх «щупальцем», маленький, блестящий черными гранями пистолет.

— А это, душа моя, пусть тебе баллистики скажут. Хотя я предполагаю, что именно так, раз выходного отверстия не наблюдается. Но вот залезем к нему в голову, отыщем пульку, — добродушно бормотал медик, — ты к ней гильзочку, что Зверев нашел, добавишь, и вместе с пистолетиком к баллистикам отнесешь, они тебе все в лучшем виде подтвердят.

— Что вы со мной, как с маленькой? — буркнула Арина почти обиженно, хотя Плюшкин так разговаривал со всеми. — В двух словах, что мы тут имеем? Точно самоубийство?

— Да откуда ж мне знать, лапушка? — медик развел обтянутые резиновыми перчатками ладони, даже пальцами пошевелил для убедительности. — Мое дело маленькое, состояние тела описать, а уж выводы делать — твоя работа.

— Ну Семен Семеныч, — протянула Арина жалобно, действительно, как выпрашивающий конфетку ребенок. — Мой опыт — и ваш, никакого ж сравнения. Вы, говорят, даже без аутопсии все насквозь видите. Вот просто на ваш взгляд, навскидку, что тут?

— Ну если только на взгляд… — Плюшкин повел круглым плечом, явно довольный комплиментом; как многие профессионалы, он был неравнодушен к похвалам. — Ну что не несчастный случай, это девяносто девять процентов. И убийство, душа моя, я, пожалуй, тоже исключил бы. Суицид, вот тебе мое «навскидку». Вся обстановка более чем типичная. Загрустил наш бывший коллега и стрельнул в себя. Сам то есть. Без никого. В том смысле, что драться он ни с кем не дрался, следов связывания нет, защитных ран тоже, следов борьбы или хотя бы чьего-то присутствия вокруг не наблюдается. Вон Лерыч пусть подтвердит.

Артем Зверев — криминалист, которого за отчество Валерьевич все звали попросту Лерыч, — сосредоточенно опылявший дактилоскопическим порошком распахнутую настежь балконную дверь, подтверждающе угукнул:

— Чистенько. Пальчики, насколько могу судить, только его, обстановка не нарушена. Бедненько, но аккуратненько. Хотя он, говорят, и пил изрядно, а вот порядок не как у алкаша.

— А он точно пил? — вырвалось у Арины.

— А это я тебе, душенька, после вскрытия скажу, — проворковал Плюшкин. — Посмотрю на печень и прочие субпродукты, сразу ясно будет — злоупотреблял ли наш Егор Степанович или как.

— Вы его знали?

— Кто ж его не знал, — отозвался вместо Плюшкина Артем. — Хороший был опер. Пока не уволили.

— За что его?

— Ну, официально-то сам рапорт подал, но по сути выдавили, конечно. А за что… во-первых, возраст у него уже был вполне пенсионный, сама видишь. Во-вторых, упрямый. Вот и… Хотя по официальной опять же версии — за злоупотребление горячительными напитками в рабочее время. Раз — выговор, два — выговор, и давай на выход, все как обычно. Ха! Прицепиться-то к любому можно. Покажи мне опера, который не употребляет. Но чтоб чрезмерно… нет, это не про Степаныча. Раньше по крайней мере. Как там после увольнения было, кто ж его знает, — Лерыч пожал плечами, продолжая обрабатывать балконную дверь. — Но бутылок я под кухонной раковиной всего четыре штуки нашел. Одну водочную, старую, три из-под пива, довольно свежие. Если и пил, то тару выносил регулярно. Я ж говорю, непохоже, чтоб опустился мужик. Жил явно один, а в доме порядок.

Ага, отметила про себя Арина, Молодцова о причинах шубинского увольнения можно не расспрашивать.

— Порядок-то порядок, но как насчет вот этого? — так же, носком кроссовки, она показала на ту самую бежевую кучку, в которой, вглядевшись, опознала скомканные подтяжки, одна из которых и изображала «щупальце».

— Вершина, тебе чего, работы не хватает? Чего к подтяжкам прицепилась? Мало ли, — Зверев пожал плечами. — Лежали на краю, свешивались, пистолетом отброшенным их зацепило, вот они и свалились.

— На краю буфета лежали? Странное место для подтяжек. При общем-то порядке. И пистолет не в руке, не рядом с телом, а в стороне валяется. Далековато для самоубийства, не находишь? Или предсмертные судороги?

— Вообще-то при ранении в голову судороги не характерны, — хмыкнул из-за Арининой спины Плюшкин. — Но не характерны — не значит, невозможны. Мозги — материя тонкая, непредсказуемая. Если пистолет отброшен, то лежит вполне на месте. Смывы с ладоней я, кстати, сделал. На предмет следов выстрела. Вот если там чисто будет, тогда можешь с такой же чистой совестью начинать задавать вопросы. А пока не вижу оснований сомневаться, самоубийство как оно есть.

— Гильза, кстати, поближе к нему лежала, — напомнил Лерыч. — Как раз там, куда она упала бы при собственноручном выстреле. Ну… если он стоял в это время.

— Но если судороги не характерны, как он его отбросил? — настаивала Арина.

Плюшкин пожал плечами:

— Не знаю, свет моих очей. Но если ты намекаешь на инсценировку, то… — он скептически сморщился. — Первое дело, отсутствие следов борьбы, это я тебе уже сказал.

— А ничего, что у него рукава рубашки расстегнуты?

— Зато пуговки на манжетах на месте, — парировал Плюшкин. — В драке, сама понимаешь, они бы просто оторвались, а тут аккуратненько расстегнуты. Правая манжетка, правда, помята, как будто его за руку кто-то хватал, но следов хватания на запястье я не вижу, по крайней мере невооруженным глазом.