Другой путь

– Видимо, поперечная ободочная, – сказала Мирра не капитану, а Клобукову. – Возможно, нижняя часть двенадцатиперстной. Судя по тому, что боль держится, задето нервное сплетение. Главное – что почка и позвоночник? Но сквозное – это хорошо. Доставать пулю нечем. Во что он был одет? – Это уже Сокольникову.

– А? – снова удивился тот.

– Куртка, пальто из чего? Внизу что?

– Пальто. Драповое. Внизу френч.

– Драп плохо. Значит, рана грязная. Ворсинки. А у меня ни зонда, ни пинцетов… Вся надежда на анестезию.

Антон покивал, соглашаясь. Попросил:

– Расскажите про раненого. Всё, что знаете. Склад личности, характер. Я должен правильно подобрать инъекцию.

Сокольников засопел. Задача показалась ему сложной. Такой деревянный-железный вряд ли разбирается в людях, подумала Мирра. Потому что он сам – нелюдь.

– А черт его знает… – Впервые в голосе капитана звучала неуверенность. – Я с этим Колычевым в Париже и знаком не был. Навязали против моей воли… Мальчишка совсем, лет двадцать. Из России уехал кадетом. Пороха не нюхал. Смелый. Но у нас все смелые… Что еще? Нервный, дерганый. Ночью из-за него сорвалось – слишком суетился… Больше не знаю что… Он всю дорогу говорил, рассказывал про себя, да я не слушал. Думал о задании.

– Зачем было бросать бомбу в общежитие? – спросил Антон не про медицинское. – Там же просто рядовые бойцы. Неужели Петр Кириллович считает, что таким способом можно чего-то добиться? В этом нет никакого смысла!

– Петра Кирилловича давно нет. Умер в Константинополе. Вскоре после эвакуации…

Антон жалобно охнул. Неизвестный Петр Кириллович, видимо, был для него важным человеком.

– …В больнице для бедных. Совсем один… Я в Галлиполийском лагере торчал, в карантине. Иначе не допустил бы… – Голос Сокольникова был бесстрастен. – Про смысл я не знаю. Не моего ума дело. Это пусть стратеги думают. Но я знаю одно. – Зло кашлянул. – Надо давать сдачи. Капитулировать нельзя. Общежитие для чекистской шушеры – цель правильная. Всё зло от мелких чертей, без них главные бесы ничего не могут. Это не Менжинский с Ягодой, а рядовые чекисты арестовывают, конвоируют, расстреливают. Так пусть уяснят, что мы спросим с каждой сволочи. С каждой. Служишь дьяволу – плати.

Враг, злобный, махровый белогвардеец, думала Мирра. Такие не успокоятся, оружия не сложат. Или мы их, или они нас. По-другому не будет.

Как спасти Антона? Как?

– Повернешь за угол – остановись, – громко велел вознице Сокольников. Шепотом пояснил: – Тут довольно близко. Дальше пешком пойдем. Точное место ему знать незачем. В Совдепии все извозчики стучат. А чекисты сейчас землю роют. Нас ищут…





* * *


Местность была совсем деревенская: кривые деревянные дома, серый от старого, просевшего снега овраг. На железнодорожном мосту гудел, харкал копотью маневровый паровоз.

Шли гуськом по утоптанной тропинке, меж; желтых от собачьей мочи сугробов вдоль какого-то штакетника; свернули в проход меж; дровяных сараев. За пустырем темнел длинный барак, в каких до революции жили фабричные, а теперь – кто угодно.

– Жуткая дыра, – полуобернулся Сокольников, словно извиняясь. – Зато с отдельным входом.

На низеньком крыльце приложил палец к губам:

– Стенки тонкие, чуть не картонные. Пожалуйста, тише. Черт их знает, соседей…

В убогой комнате на железной кровати лежал голый по пояс человек и издавал едва слышные, странные звуки. Его голова была накрыта подушкой, руки зажимали перевязанный бинтами живот.

– Колычев, это я! – тихо позвал капитан.

Подушка сдвинулась. Мирра увидела очень молодое, очень белое, удивительно красивое лицо: огромные черные глаза, ясно прочерченные брови, непрерывно двигающийся сочный рот, из которого почему-то свисала тряпка.

– Что это вы? – спросил Сокольников.

Лицо дернулось в попытке улыбнуться. Тонкие пальцы вытянули изо рта кляп.

– Вот… Грызу, чтоб не заорать… Застрелился бы давно, но, боялся, эти, – кивок на стену, из-за которой доносилось прерывистое хныканье младенца, – милицию вызовут. Устроят засаду. А вы вернетесь и попадете… Потом сообразил, что можно же через подушку. – Он тронул лежащий рядом пистолет. – Лежал, с духом собирался. Еще минута-другая, и стрельнул бы. Мочи нет, как больно… Кого вы привели? Врача?

Юноша, кажется, только теперь заметил, что капитан не один. У человека с тяжелым ранением при лихорадке и сильном болевом синдроме очень сужается обзор.

– Да. Я же обещал. Глупости какие – стреляться. Это свои. Не выдадут.

Волк лесной тебе «свой», подумала Мирра.

– Девушка…

Раненый смотрел на нее. Снова попытался улыбнуться.

– Вы сестра милосердия?

– Я хирург… Руки с живота уберите. На спину откиньтесь и не шевелитесь. А вы, – она коротко глянула на Сокольникова, – достаньте где хотите кипяток. Вязальную спицу или шомпол – что-то длинное, тонкое. Надо прочистить раневой канал. Еще иглу и суровые нитки. Колычев, или как вас, грызите свою тряпку. Сейчас буду осматривать рану.


Парень послушно зажал зубами ткань и хотел откинуться назад, но Антон удержал его за плечи.

– Наоборот, наклонитесь вперед, сколько сможете. А боли не бойтесь, ее больше не будет. Всё самое страшное позади. Сейчас отпустит…

Он быстро раскладывал на табурете свое хозяйство. Заправил шприц.

– В позвоночник? – спросила Мирра.

– Да. Подействует моментально. Потом местную новокаином 0,75 вокруг входного. И еще легкую дозу эфира. Будешь работать спокойно, обещаю. Через десять минут, ладно?

– Ой как хорошо… – не проговорил, а будто пропел раненый после уколов и ингаляции. – Как хорошо… Вы не представляете, доктор, как ужасно превратиться из мыслящей личности в комок истерзанной плоти. – Он смотрел только на Мирру, очевидно, считая ее главной. А может быть (пришло ей в голову) на женщину раненому смотреть было приятней. – Я читал, что Пушкин, умирая от раны в живот, тоже ужасно мучился… И, главное, тоже нельзя было кричать, потому что в соседней комнате маялась жена…

Как он вообще из своего Парижа до Москвы добрался, думала Мирра, дожидаясь, когда вернется Сокольников. С такой манерой разговаривать, с такой внешностью должны были сто раз сдать куда следует. Тоже еще, конспираторы…

Вернулся капитан.

– Вот вязальная спица. Одолжил у соседей. Вот чайник, только с плиты. Будут другие распоряжения?

Вот и для него Мирра стала начальницей. «Возьми пистолет и застрелись, сволочь, вместо этого мальчишки» – такое она отдала бы ему распоряжение.

Антон уже прокаливал спицу на спиртовке. Мирра, продезинфицировав руки, ощупывала на спине выходное отверстие, пыталась как можно точней рассчитать траекторию, а заодно проверяла, как работает анестезия.

– Вы из Парижа? – спросила она.

– Да. Учусь… учился в Эколь Политехник. Хочу… то есть хотел выучиться на конструктора летательных аппаратов.

Тело у него было гладкое и нежное, как у младенца.

– Значит, у вас там всё было хорошо, в Париже? – заговаривала ему зубы Мирра, просовывая мизинец в раневой канал. – Зачем же вас сюда-то понесло?

Колычев ничего не чувствовал. Не зря профессор Логинов платит помощнику по тридцати рублей за операцию.

– Так ведь Родина же… Оттуда казалось, что она изнемогает, страдает. Своих в беде бросать нельзя… – Его лицо было совсем рядом от ее щеки, так что кожу щекотало дыханием. – А попал в Россию – всё оказалось не так. Не так, как я запомнил. Люди другие. Всё другое. Самое ужасное – не чекисты с комиссарами, их действительно уничтожить можно. Но что делать с людьми, с обычными людьми? Эти разговоры, эти лица, эта речь… Не в большевиках дело, вот в чем штука. Они, конечно, злодеи, им и положено быть злодеями. Они на стороне Зла. Но я тут общался с разными людьми, в том числе неглупыми и даже вполне хорошими. Как же легко они находят оправдание Злу! Как охотно к нему приспосабливаются! Знаете, что я вам скажу, доктор… Злу со своими сторонниками повезло гораздо больше, чем Добру со своими. И перебежчиков с нашей стороны на ту больше, чем с той на эту. Впрочем, оно понятно даже и с физической точки зрения. Душе, как и физическому телу, легче дается падение, чем подъем…

– Это вас от эфира развезло, – сказала Мирра, потому что не спорить же с пациентом. – Кончаем философию. Сейчас поговорю с ассистентом и будем работать.

– Хреново, – шепнула она Антону. – Судя по траектории, позвоночник-то…

А раненый всё не умолкал:

– Господи, дорогие мои медики, смотрю я на вас двоих, и просыпается надежда. Не потому что вы меня, может быть, спасете, а потому что не все здесь, значит, оболванены. Я знаю, как вы рискуете. Свободой, жизнью – всем. Спасибо вам. И вам, Тихон Андреевич, что тащили меня на себе, что возитесь со мной…

Его голос растроганно задрожал, а Мирра спросила капитана:

– Он что, сам идти не мог?

– Сначала кое-как шел, потом я дотащил до пролетки. Она в переулке ждала. Сюда уже на руках вносил… – ответил Сокольников – громче, чем следовало. Колычев услышал.

– Это что значит? У меня поврежден спинной мозг? То-то я ничего ниже пояса не чувствовал… Оно теперь навсегда так?

– Почем я знаю? – сердито сказала Мирра. – Все, что я могу в этих условиях, продезинфицировать и зашить дырки.

– Вас нужно переправить в нормальный госпиталь, – добавил Антон. – Операция нужна.

– Нас всех нужно переправить в нормальную жизнь. – Колычев грустно улыбнулся. – Только где ее взять… Послушайте, госпожа доктор. Прежде чем вы… приступите, я хочу помолиться. Укрепить дух и волю. Оставьте меня на две минуты одного. Господа, вас тоже прошу…

Они втроем вышли на крыльцо.

– Насчет спинного мозга он прав? – встревоженно спросил Сокольников. – Не сможет двигаться?

– Может быть, не перебит, а только травмирован, – пожала плечами Мирра. – Тогда через некоторое время функции восстановятся. Но, конечно, не в таких условиях.

– Время, – напомнил Антон, не отрывавший взгляда от часов. – Я дал минимальную анестезию, она продержится недолго.

Из комнаты донесся глухой звук, будто там кто-то кашлянул или что-то выплюнул.

Капитан шипяще выругался, бросился внутрь.

– Что это было? – захлопал глазами Антон.

– Черт его знает…

Сокольников стоял, загораживая кровать. В воздухе пахло порохом.

– Всё. Теперь всё. – Капитан нагнулся. – Застрелился. Через подушку.