Дикие цветы

– ЛИКУЙ, АНЖЕР! – проревел он, и дети затанцевали от радости вокруг него. – И КОЛОКОЛЬНЫМ ЗВОНОМ ПРИВЕТСТВУЙ КОРОЛЯ!

Выходить каждый день на сцену, быть кем-то другим – грязная работенка. Она становится только тяжелее – и никогда легче. Иногда ему казалось, что его мозг вот-вот расколется, раскроется, как орех, и эти мерзкие, аморальные, сводящие с ума мысли выскочат из него, как злобные лепреконы, подпрыгивая, крича, кусая его за ноги, бегая повсюду, круша все вокруг без разбора. Прошлой ночью они почти сделали это. Люди, конечно, придут в ужас, да они просто упекут его в сумасшедший дом, – но тогда-то наконец все и кончится. Так что, возможно, лопнувший череп не такая уж и плохая идея…

Тони покачал головой. Прошлое всегда оставалось внутри, таилось, поджидало часа, когда можно будет до него добраться. Но этот час пока еще не пришел. Пока нет. Не сегодня.





Глава 4





Лондон, июль 1940 года


В больнице были хорошо слышны шаги – даже те, что доносились из дальнего конца коридора. Звуки отражались от красной плитки, которая выглядела обманчиво теплой, но на самом деле была холодна, как лед, и разлетались по всему зданию. Поэтому, даже притворяясь спящим, Энт всегда точно знал, что кто-то идет.

Когда его впервые забрали сюда, он поворачивался к дверям каждый раз, когда в больницу заходил очередной посетитель, хотя спать на боку не мог – из-за хрупкой сухости стягивающих влажно-красные болячки корочек. Каждый поворот был агонией, но Тони все равно вертелся-ему требовалось знать, все проверить, ведь, возможно, они все поняли неправильно, и она еще вернется. Возможно, они просто увезли ее куда-то еще.

Но она не возвращалась.

Старая викторианская больница смердела чем-то тошнотворно сладким, и здесь всегда, даже в разгар лета, было холодно и очень тихо. Другие дети в палате Энта вели себя так же замкнуто, как и он. Одни не могли говорить, поскольку серьезно пострадали, другие не собирались обсуждать то, что видели.

Энт болтал с одной девочкой через проход от него. Ее звали Черри, и она судорожно сжимала в объятиях мишку, которого один из работников Красного Креста принес Энту, но тот передарил его. Он слишком взрослый для игр с мишками, уверил он ее. У Черри были грязные кособокие хвостики – никто не расплетал ленточки и не расчесывал ее с тех пор, как с ней случилось то, что случилось – и, в отличие от остальных, она тараторила без умолку. Разговаривая, она мотала головой, и какой-то порошок, вылетая из ее сероватых волос, создавал вокруг головы нежное облачко, сияющее, как нимб, в холодном солнечном свете. Это была кирпичная пыль, оставшаяся от дома Черри, разрушенного бомбежкой. Когда она наконец заснула, Руби, девочка, койка которой стояла рядом с койкой Энта, прошептала ему, что вся семья Черри погибла: мать, отец, два брата, новорожденная сестра, бабушка и дедушка. Но Черри не говорила ни слова о них. Вместо этого она непрерывно болтала о Микки Маусе-она была в кино и смотрела мультики за день до того, как все случилось. Черри просто с ума сходила по Микки Маусу и даже ее противогаз был выполнен в форме головы мышонка. Впрочем, Энту все равно нравилось говорить с ней – она была милой, и к тому же он предпочитал разговоры с девочками.

Примерно через две недели после того, как его привезли сюда, Энт открыл глаза и посмотрел через проход, но не увидел Черри. Он смутился: он плохо спал, кошмары сковывали его, как цепи, и он просыпался с криками на матрасе, вымокшем от пота и мочи. Кровать Черри была аккуратно заправлена, а новые простыни и колючие одеяла, по-видимому, ждали кого-то еще.

– Где Черри? – спросил он у Руби.

– Ты что, не видел? – Она читала комикс, а теперь взглянула на него поверх с жалостью во взгляде.

– Нет. Куда она исчезла?

– Бедняжка умерла ночью. Разве ты не слышал, как она кричала, пока они не пришли за ней?

Энт сглотнул и еще раз посмотрел на опустевшую кровать.

– Я… я, должно быть, спал.

– Конечно, ты спал, но, даже несмотря на весь шум, который ты обычно производишь, я была уверена, что ты…

– Неужели она была так больна? – Он уставился на подоконник высоко над кроватью Черри, где сидел его мишка.

– Конечно, была. У нее кожа посинела. Шрапнель попала ей в ногу. – Руби не отличалась сентиментальностью. – Они отрезали ее прошлой ночью, и это была последняя надежда. Сестра сказала, что она умерла во время операции. – Руби с удовлетворением покачала головой. – Сердце остановилось.

Колин, толстый нытик, лежавший с другой стороны от Руби, быстро заморгал:

– Заткнись, Руби!

– Пожалуй, это даже к лучшему, – продолжала мудрая не по годам Руби. – Куда бы она делась?

– Я сказал, заткнись, Руби, иначе сердце остановится у тебя! – сказал Колин яростно. – Просто заткнись!

– Но ведь это правда! – Руби заговорщически повернулась к Энту. – Никто так и не пришел за ней, верно? Никто ее не навестил. – Внезапно она умолкла. – Я имею в виду…

Энт снова откинулся на подушку, отвернувшись от нее. Он редко бывал груб, его мать умела прививать отличные манеры, но он больше не мог заставить себя слушать.

– Прости, Энт, – сказала она. – Я просто сказала это, потому что она… Прости.

Прости.

Вдруг двери в конце длинной комнаты с грохотом распахнулись. Кое-кто из детей поднял глаза, но Энт впервые-нет. Он услышал приближающиеся шаги. Его израненная нога снова заныла от того, что он пошевелился – корки саднило каждый раз, когда его поврежденная кожа натягивалась под грубыми простынями, – ион почувствовал, как один из струпьев раскрылся. Шаги стали громче. Он улыбнулся, когда мимо процокала каблуками сестра Эйлин, а за ней – незнакомая дама в серой куртке. Они обе подошли к кровати в дальнем конце комнаты.

– Джон? – сказала сестра ледяным голосом. – Миссис Хейверс здесь, чтобы отвезти тебя в новый красивый дом. Садись, дорогой. Нет, нет, будь добр, не плачь. Давай-ка одевайся.

Никто не придет за ним. Теперь он понимал это, даже если другие не понимали.

Папу убили всего на второй месяц войны. Из-за того, что не было боев и никто не умирал, люди начали называть события сороковых годов Фальшивой войной, отчего Энту стало странным образом легче – только Филип Уайлд умер по-настоящему, когда его самолет сгорел во время учебного полета в Ньюквее, только его отец, инженер и авиационный штурман, погиб на месте.

– Филип Уайлд был героем, – сказал представитель Королевских военно-воздушных сил Великобритании, наведавшись к ним, чтобы сообщить о случившемся. – Не волнуйтесь, он не страдал – он так и не понял, что происходит.


Мама и Энт даже смеялись над этими словами, когда вояка ушел.

– Уж я бы точно сообразила, что происходит, если бы мой самолет превратился в огненный шар, – острила мать, закуривая и вливая в себя остатки джина.

Смеяться над случившимся было ужасно некрасиво, но они все равно это делали-капеллан КВВВ, пришедший на следующий день, сказал, что всему виной шок.

– Вот черт, и я! – вторил матери Энт, обхватив руками колени. Он не мог перестать смеяться, он захлебывался весельем, он просто булькал от хохота. – Уж я-то бы отлично понял, если бы сгорел живьем!

– Не чертыхайся, милый!

И даже глядя, как умирает его мать; даже видя лужицу рвоты, оставленную чистеньким до скрипа новичком-добровольцем Группы противовоздушной обороны[37], который взялся за него первым, бросив мать позади-половина ее тела была оторвана; даже когда они вытягивали его из-под груд кирпичей, труб и тряпок, развевающихся на летнем ветру, – жалких остатков того, что некогда было домом его семьи, Энт не мог перестать шептать: «Уж я-то бы отлично понял, если бы сгорел живьем!» Он был уверен, что ему просто необходимо продолжать говорить это, продолжать шутить-мама ненавидела серьезных людей. Да, одна из медсестер ударила его на следующий день, и он понял, что не должен говорить это вслух. Да, они пришли к нему и сказали, что он пропустил ее похороны, и он начал задаваться вопросом, правда ли это, что она не вернется. Но только когда умерла Черри, он впервые понял по-настоящему: все, что он видел той ночью, было взаправду, это – его жизнь, не морок, не фантазии с картинок, из детских выдумок или кошмаров.



Прошел месяц с тех пор, как он прибыл в больницу, и июль уже почти уступил место августу, когда ему впервые приснилась мама и их маленький домик с красной дверью в Камдене[38]. Во сне он видел ее идущей из крохотного садика – все еще смеющейся над чем-то, и чей-то голос, ясно и твердо, сказал ему: «Дома больше нет. Ее нет. Отца нет. Отныне ты сам по себе». Потом эта сцена и люди, участвующие в ней, пропали, распались, как кусочки магнитного театра, который родители подарили ему на Рождество в прошлом году. Фасад дома, персонажи на сцене, декорации – стены гостиной с фотографиями и радио – все это исчезло, умчалось в никуда, как бумага на ветру. Годы спустя, уже взрослым, он вспоминал об этом осознании как о худшем моменте своей жизни. Часто он думал, что все его несчастья проистекали именно из этих горестных дней – тьма ждала его и, заполучив однажды, уже не желала отпускать. До самого конца своей жизни он боялся темноты.

А потом однажды пришла она.

Энт сидел и читал книгу о затерянных сокровищах Центральной Африки, лениво ковыряя корки на ногах- доктора грозились связать ему руки, чтобы он не делал этого, и не понимали, не желали понимать, почему он продолжал и почему получал такое удовольствие, глядя на то, как струпья вырастают вновь и вновь. В окне над головой Энта громко жужжала синяя мясная муха. Он мог слышать детей, играющих на улице-тех, кто уже достаточно выздоровел, чтобы играть. Забавы были тихими, не похожими на ту уличную возню, которую устраивали дети у его дома.

Стояло лето. Интересно, чем занимались его друзья? Он не знал, чем можно заниматься летом, когда идет война. Забавно, если задуматься. Энт снова попытался улыбнуться, но не смог.

К тому времени он испытывал облегчение каждый раз, когда раздавались шаги и оказывалось, что пришли не за ним. Лучше уж было страдать, чем рассчитывать на что-то большее. Вот почему Энт превратил свое лицо в маску безразличия, думая, как гордилась бы им мама, и улыбнулся женщине, идущей по коридору. Женщина была одета в разнообразные оттенки коричневого и черного – коричневые ботинки, блузка с высоким воротом и длинная коричневая шелковая юбка в складку – все увенчано замысловатым бархатным жакетом с узором в виде павлиньих перьев.

Когда незнакомка наклонилась к нему, Энт как раз лениво размышлял, как она умудряется таскать на себе такую кучу одежды в эту жару. Он кивнул ей, и кончик ее носа дернулся. Нос у нее был длинный, слегка загнутый книзу, волосы растрепались, а тонкие, красные, словно обваренные руки порхали вокруг так, словно не были никак связаны с телом. Но ее глаза – вот что по-настоящему привлекло его внимание. Темно-зеленые, красивые, выразительные и полные жизни, они сверкали, когда она говорила, и смотрели на него так проницательно, что заставляли забыть и про длинный крючковатый нос, и про странную, слегка неряшливую одежду. Она разговаривала с ним, ее рот шевелился, и оттуда вылетали какие-то звуки…

– Дорогой Энт, я очень рада, что нашла тебя и что ты цел. – Оказалось, она крепко сжимает его руку, а медсестра кивает.

Энт слишком удивился, чтобы ответить. Он был уверен, что что-то в ней кажется ему знакомым, но его сломанный мозг никак не мог понять, что же это. Ее глаза непрерывно вращались в глазницах, когда она улыбалась – выглядело это так, словно она пытается околдовать его.

– Извини, что оставила тебя здесь надолго. Возникли сложности с возвращением. В итоге мне пришлось сесть на поезд в Баcру и ждать корабля в Англию. Временами было непросто, – сказала она бодро, словно рассказывала о прогулке в парке. – Но все-таки мы сюда добрались!

Она присела на кровать, убирая за ухо прядь каштановых волос.

– Интересно, – сказала она, кивая на книгу. – «Перстень Царицы Савской». Генри Райдер Хаггард[39]. Замечательно, просто замечательно. Скажи-ка, ты любишь истории о приключениях?

Он молчал.

– Энтони отлично читает и очень любит книги, – сказала сестра. – А теперь, Энтони, поздоровайся со своей тетей.

Комок пульсирующей боли забился у Энта в черепе. Леди – которая выглядела, как ему теперь казалось, немного похожей на пеликана, что он видел в зоопарке, долговязая, с длинными руками, вся какая-то сложившаяся, – просто улыбнулась. Она поставила сверток из мятой коричневой бумаги на кровать рядом с ним.

– Я сказала, поздоровайся с тетей, – повторила медсестра с угрозой в голосе.

– Она мне не тетя. Я никогда ее не встречал раньше.

Женщина кивнула, а сестра цокнула языком от раздражения.

– Не будь дурачком. Конечно, тетя.

Энт сказал максимально корректно:

– Сестра Эйлин, она мне не тетя.

– Ну, вообще-то это почти правда. Я ему не тетя, – подняла глаза странная женщина. – Я его двоюродная бабушка. Филип был моим племянником. Милый Филип. Точности ради, я думаю, кто-то должен был на это указать.

– Понятно, – сказала сестра Эйлин без энтузиазма. – Энтони, поднимайся. Приведи в порядок свои вещи. Мисс Уайлд забирает тебя.

– Но я не… – начал Энт. Его охватила паника, он содрал одну из корок на руке и отодвинул сверток в сторону, чтобы показать сестре Эйлин.

– Смотрите-это кровотечение. Я не знаю, кто она. Я не знаю мисс Уайлд. Вы не можете заставить меня пойти с ней. Кто вы такая? – выпалил он, обращаясь к незнакомке, и понял, что грубит.

Мисс Уайлд, казалось, не повела и бровью.

– С какой стати ты должен это знать? – спросила она. Она постучала по книге. – У нас, однако, одна и та же фамилия, и я, кажется, вспоминаю, что время от времени посылала вам один или два тщательно отобранных подарка.

Энт прищурился, поднеся книгу ближе к лицу.

– Ее тоже подарили вы?

– Вообще-то да. В ней много надуманного, но приключенческая часть отличная. На самом деле мы не знаем ровным счетом ничего о Царице Савской, но зато я бывала в копях царя Соломона[40].

– Серьезно? – против собственной воли Энт сел. – И где они находятся?