Дикие цветы

– Я бы расстроился, если бы ты умерла, – сказал Бен. – И Корд тоже. – Он взял за руку Алтею, и она крепко сжала ее в ответ.

– Ты хочешь сказать – Агнета?

Они оба слегка улыбнулись.

– Конечно, именно так.

Она встала и поцеловала детей в лоб.

– Папа приедет, ведь правда? – спросила Корд еле слышно.

Алтея горячо поцеловала дочь в макушку, так, чтобы не встретиться с ней взглядом.

– Конечно, милая, конечно, он приедет. Где-то через пару недель. А пока его нет, мы с вами чудесно проведем время, я обещаю.





Глава 2




Несколько недель спустя в душной, грязной гримерке, расположенной в недрах переулка Святого Мартина, Энтони Уайлд, сгорая от нетерпения, позволил двери захлопнуться за ним. Он подошел к своей собеседнице с улыбкой на лице, на ходу ловко отстегивая густую, похожую на комок мха черную бороду и бросая ее на стол.

– Ну что же, моя дорогая, – сказал он, притянул ее к себе и поцеловал в шею. – Ну что ж.

Она улыбнулась, и на ее щеках показались ямочки.

– Ну что ж, – прошептала она.

– Очень мило с твоей стороны нанести мне визит, – сказал он. – Налить тебе выпить?

– Нет, спасибо, – ответила она. – А где Найджел?

– До конца вечера мы от него избавлены. – Найджел был преданным костюмером Тони на протяжении многих лет. – Мы одни. – Его рука скользнула по ее крепкому бедру. – О, что же у нас тут такое?

Она издала нервный смешок.

– Ты же велел мне ничего не надевать, – прошептала она ему на ухо, прижимаясь к нему своим молодым упругим телом. – Я ждала весь вечер. Было нелегко: я переживала, что в сцене, где я падаю замертво, моя юбка задерется, и все зрители увидят мою…

– Плохая девочка, – сказал он, целуя ее белую шею, на которую спадали пряди волос, выбившиеся из-под головного убора. – Очень плохая. Ты сегодня была на высоте. Я смотрел. Пора кончать, царица. Угас наш день, и сумрак нас зовет[28]. Просто великолепно!

Он расстегнул ее хлопковый корсет, орудуя ловкими и опытными пальцами, которые вытаскивали пуговицы из петель, словно косточки из лимона.

– Великолепно.

– Это слова Ирады, а я играю Хармиану, – обескураженно сказала она.

– Да, конечно, – резко ответил Тони. – Я знаю. Но мне очень нравится эта реплика. Моя самая любимая сцена в пьесе, если честно.

Розалия запрокинула голову, пока он ласково и возбуждающе освобождал ее небольшую, но пышную грудь от корсета.

– Ты хотел пригласить сюда Рози вместо меня? – спросила она. – Я заметила, как странно она на меня смотрела сегодня. Ну, Энтони, собирался?

Нет, потому что уже сделал это на прошлой неделе, и она оказалась так себе. Милая девушка, но волосы жидковаты. И слишком много стонет, – хотел было сказать он. Тони шумно втянул воздух, сказав себе не обращать внимания на слабый запах сточных вод и звуки тубы, раздающиеся у них под ногами. – Давай, соберись, старина!

– Конечно, нет, дорогая, – ответил он.

Он притянул ее к себе так, чтобы они оказались лицом к лицу, и взял ее лицо в свои ладони.

– Я желаю тебя, только тебя, мой милый, невинный ангел. Я смотрел на тебя весь вечер и не мог дождаться, пока ты окажешься здесь. – Он нежно поцеловал ее. – Пока я смогу прикоснуться к тебе. – Он провел рукой между ее ног, она задрожала и моргнула от неожиданности. – Ожидание было сущим мучением.

– Да, – сказала она, слегка покачиваясь. – О да, Энтони. – Она запустила руку в его волосы.

– Оу, – сказал он, достаточно резко, но вместе с тем осторожно коснувшись своего лба. – Прости. Не надо, у меня здесь небольшая шишка.

– Ох! – Ее карие глаза наполнились беспокойством, а очаровательные вишнево-розовые губы слегка приоткрылись. – Бедняжка. Как тебя угораздило?

– О, это не важно, – поспешно ответил он, после чего улыбнулся ей хищной улыбкой, – Моя царица… Смерть, смерть ждет меня[29]. Так, на чем мы остановились?…

Он подхватил ее одной рукой за талию, а затем, очень осторожно толкая назад, подвел ее к столу, который проходил вдоль всей стены, посадил ее туда и задрал юбки ее костюма служанки. Постановка была эксцентричной: Клеопатру нарядили в аутентичное древнеегипетское облачение, ее служанок – в наряды эпохи королевы Елизаветы, а римлян – в деловые костюмы. Тони стянул с себя пиджак и галстук и в огромной спешке принялся за брюки.


– О, Энтони! – повторила она, когда он стянул платье с ее плеч, хотя он бы предпочел, чтобы она промолчала.

– Дорогая, я уже говорил: зови меня Тони.

Она выпятила подбородок.

– Я не могу. Так зовет тебя она. И Оливер.

– Кто «она»?

– Хелен.

– А, она, – пренебрежительно пробурчал он о своей коллеге по сцене и снова поцеловал ее.

Она обвила шею Энтони руками, прижимаясь твердыми маленькими сосками к его рубашке, пока он освобождался от брюк. Он из всех сил пытался сохранять спокойствие, чувствуя себя одурманенным, словно опьяненным своим возбуждением. Такие ощущения он испытывал всегда, по крайней мере раньше.

– О! – сказала она презрительно. – Она говорит такие грубые вещи за твоей спиной! Да еще и со своим американским акцентом. Я хочу называть тебя по-своему.

– Так меня называют все, моя дорогая, – сказал он, торопливо целуя ее. Она была очаровательна, но у него сегодня встреча с Саймоном и Гаем, и на всю эту болтовню совсем нет времени.

Она обнажила свои аккуратные зубки, прижалась к нему грудью, слегка прикусила его за ухо и ласково произнесла: «Энт». Снова укусив его за ухо, она придвинулась ближе.

– Я буду звать тебя Энт, это будет твоим именем только для меня. – Она жарко выдохнула ему в ухо: – Энт.

Тони резко отстранился, дернувшись, словно от огня; его пальцы запутались в волосах девушки, и она вскрикнула.

– Никогда… прости. Слышишь, никогда не называй меня так!

– Про… Прости меня, – сказала она, заливаясь краской. – Тони, я не хотела…

– Ничего страшного, просто не делай так больше, милая, – добавил он ласково и продолжил поглаживать ее с повышенным энтузиазмом, возможно, даже чересчур рьяно. Теперь он просто хотел закончить дело. Он легко вошел в нее, чувствуя тошноту и слишком уж сильную пульсацию в голове. Она стиснула его, притягивая его ближе к себе и глубже в себя.

– О-о боже!

Внезапно в его голове возник непрошенный образ Алтеи, растянувшейся на кровати, и тошнота резко подступила к горлу. Ее крепкие бедра цвета сливок, ее распущенные каштановые волосы, покрывающие плечи, полуприкрытые глаза, и полное ее равнодушие ко всему до момента проникновения, после которого она становится исступленной, восторженной, словно одержимой, и ее обязательное требование шоколада, выпивки или просто чего-то роскошного сразу после того, как все свершилось. Боже, нет, только не сейчас!

Комната, которую Алтея снова сделала безопасной… Его всхлипывания, запах зажженной спички в темноте… Он пощупал свою голову, словно налитую свинцом. Аромат полевых цветов, доносившийся с улицы, острый запах горящей масляной лампы. Махровое ворсистое покрывало розового цвета. Окно, крест-накрест заклеенное скотчем, звуки сирен. Тот злополучный первый раз… Тони моргнул, отгоняя наваждение, и продолжил двигаться внутри Розалии с удвоенной силой, от чего та ахнула и громко застонала. Не думай об этом. Не думай о комнате, черт возьми! Почему сейчас, ведь прошла целая вечность? Черт. Покрывало…

Он извергся внутрь ее, вскрикнув и тяжело осев на Рози – или Розалию? Розалию. Она тоже вскрикнула, громче, чем следовало. В наступившей тишине, прерываемой только его тяжелым дыханием и частым и неглубоким дыханием девушки, он услышал звонкий смех и болтовню из гримерки Хелен. Черт бы ее побрал! Черт бы побрал их всех!

Тони ожесточенно соскребал с себя грим, пока сквозь тонкие, как бумага, стены гримерки доносился мелодичный голос его коллеги. Летний зной, казалось, сделал за него половину работы – грим растаял и частями соскальзывал с его лица, и Тони с тревогой всматривался в свое отражение в зеркале, чтобы убедиться, что цветная жижа не застряла в порах и вокруг носа. Он размышлял над тем, не было ли чересчур тщеславным его желание отправиться на ужин с друзьями и при этом не истекать полузапекшейся штукатуркой. Саймон наверняка станет подтрунивать над ним. Одна из бесполезных помощниц Хелен тихо что-то сказала, и серебристый смех снова ужалил Тони. Он вздрогнул, с трудом сопротивляясь желанию ударить кулаком в стену и велеть им заткнуться к чертовой матери.

Он ненавидел Лондон в августе. Почему он торчит здесь, когда мог бы быть в Боски? Зачем потеть в этом ужасном полуразрушенном театре и получать гроши, когда «Отелло» Клайва в Национальном собирал аншлаги? Потому что он хотел играть Антония, потому что сработался с нынешним режиссером Оливером Торгудом и ни при каких обстоятельствах не мог ему отказать. Потому что ему уже исполнилось сорок два, и он был убежден, что его внешность, мужественность и талант угасают, а роль Антония стала идеальным средством доказать самому придирчивому его критику – самому себе, – что это не так. Потому что он хотел работать с Хелен О’Мэйли, черт возьми. Каким же он был дураком.

Они с Алтеей всегда соблюдали правило не работать в августе, когда они уезжали в Боски. В прошлом году Алтее предложили главную роль в мини-сериале студии «Темз Телевижн», и он очень рассердился на нее только за то, что она рассматривала возможность согласиться, несмотря на то что это было первое достойное предложение работы на телевидении после рождения детей. В результате она отказалась и взяла роль полоумной мамаши, которую ненавидела; Тони знал, что жена достойна значительно большего, и понимал даже лучше, чем сама Алтея, насколько она хороша, и его пугала сама мысль о том, что она может оказаться куда более талантливой, чем он сам.

А в марте появился Торгуд со своим предложением роли в «Антонии и Клеопатре» в одном из любимейших его театров, «Олбери», – Тони был очень суеверным, когда дело касалось театров, – дававшем ему шанс сыграть на одной сцене с единственной и неповторимой Хелен О’Мэйли, впервые выступавшей в Лондоне, и он согласился, а потом долго объяснялся с Алтеей. Она была невероятно зла. Тони закрыл глаза, вспомнив эту сцену. Он все еще не мог успокоиться от некоторых ее слов. Они скандалили и раньше, но в тот раз возник совершенно новый уровень накала ругани. Тони уронил утомленную голову на руки.

Казалось, что с тех пор, как Алтея с детьми уехала на море, прошло много месяцев. Он терпеть не мог находиться дома в Туикенеме в одиночестве. Раньше он никогда не оставался один и теперь наедине с собой ощущал себя совершенно невыносимо. Тетя Дина часто говорила, что ему нужно становиться независимым: «Ты в этом мире один-одинешенек, не считая меня, Энт, дорогуша. Тебе следует научиться решать все вопросы самостоятельно, на случай если меня не будет рядом. Жизнь – азартная игра, и кости в твоих руках».

Его двоюродная бабушка играла в кости с поверенным из министерства иностранных дел, когда ей нужно было возвращаться за ним, а ставкой служило место на последнем корабле, отплывающем из Басры. Она выиграла, и, по-видимому, молодой человек, надеющийся вернуться в Олдершот, оставался на берегу до тех пор, пока не кончилась война. Азарт был у Дины в крови, и Тони его унаследовал. Его отец, тоже актер, рассказывал, как она пришла на его первый спектакль, где он играл роль Синей Бороды, и, по ее словам, забыв свой ридикюль, заключила с одной женщиной пари на все кассовые сборы театра «Альгамбра» о том, что она не моргнет в течение минуты. Она выиграла пари. Тони вспомнил, как отец описывал эту сцену: растолкав недовольных зрителей в первом ряду и, наконец, заняв место в его середине, она смотрела на сцену с широко открытыми глазами, словно забыв, что теперь может моргать.

Тони сам моргнул, отгоняя наваждение, но образ Дины, склонявшейся к нему, не желал отступать.

Ты вернулась? Была ли ты вообще?

Он вновь осторожно потрогал свою шишку. Теперь, когда сексуальный запал прошел, он чувствовал, что голову словно сжали в тисках. Прошлой ночью дома он в испуге подскочил от какого-то звука. Мышь? Чей-то крик в парке за домом или на реке? Он споткнулся, стукнулся головой о дверной косяк и отключился. Одному богу известно, сколько он пролежал без сознания. Теперь на его лбу красовалась шишка размером с утиное яйцо, и чувствовал он себя странно.

Смех в соседней гримерке становился все оглушительнее. Тони посмотрел на часы. Пора было идти, если он хотел успеть на ужин с Саймоном и Гаем. Он хорошо выпьет и поест, и ему сразу полегчает. На выходе он вопреки своему решению постучал в дверь соседней гримерки.

– Доброй ночи, Хелен, – сказал он, слегка приоткрыв дверь. – Увидимся во вторник?

Одна из помощниц, расслабившаяся было на стуле рядом с дверью, подскочила.

– Доброй ночи, сэр! – с готовностью ответила она.

– Зови меня Тони. – Он снисходительно махнул ей рукой.

Он кивнул Хелен, так и не оторвавшей взгляд от зеркала.

– Я говорю, хорошо тебе провести выходные, дорогая!

– Проведу. Спасибо, Тони.