Десять негритят
Часть 7 из 9 Информация о книге
Томас Роджерс и Этель Роджерс, 6 мая 1929 года вы обрекли на смерть Дженнифер Брейди. Лоренс Джон Уоргрейв, вы виновник смерти Эдварда Ситона, последовавшей 10 июня 1930 года. Обвиняемые, что вы можете сказать в свое оправдание? 2 Голос умолк. На какой-то миг воцарилось гробовое молчание, потом раздался оглушительный грохот. Роджерс уронил поднос. И тут же из коридора донесся крик и приглушенный шум падения. Первым вскочил на ноги Ломбард. Он бросился к двери, широко распахнул ее. На полу лежала миссис Роджерс. – Марстон! – крикнул Ломбард. Антони поспешил ему на помощь. Они подняли женщину и перенесли в гостиную. Доктор Армстронг тут же кинулся к ним. Он помог уложить миссис Роджерс на диван, склонился над ней. – Ничего страшного, – сказал он, – потеряла сознание, только и всего. Скоро придет в себя. – Принесите коньяк, – приказал Роджерсу Ломбард. Роджерс был белым как мел, у него тряслись руки. – Сейчас, сэр, – пробормотал он и выскользнул из комнаты. – Кто это мог говорить? И где скрывается этот человек? – сыпала вопросами Вера. – Этот голос... он похож... похож... – Да что же это такое? – бормотал генерал Макартур. – Кто разыграл эту скверную шутку? Руки у него дрожали. Он сгорбился. На глазах постарел лет на десять. Блор вытирал лицо платком. Только судья Уоргрейв и мисс Брент сохраняли спокойствие. Эмили Брент – прямая как палка – высоко держала голову. Лишь на щеках ее горели темные пятна румянца. Судья сидел в своей обычной позе – голова его ушла в плечи, рукой он почесывал ухо. Но глаза его, живые и проницательные, настороженно шныряли по комнате. И снова первым опомнился Ломбард. Пока Армстронг занимался миссис Роджерс, Ломбард взял инициативу в свои руки: – Мне показалось, что голос шел из этой комнаты. – Но кто бы это мог быть? – вырвалось у Веры. – Кто? Ясно, что ни один из нас говорить не мог. Ломбард, как и судья, медленно обвел глазами комнату. Взгляд его задержался было на открытом окне, но он тут же решительно покачал головой. Внезапно его глаза сверкнули. Он кинулся к двери у камина, ведущей в соседнюю комнату. Стремительно распахнул ее, ворвался туда. – Ну конечно, так оно и есть, – донесся его голос. Остальные поспешили за ним. Лишь мисс Брент не поддалась общему порыву и осталась на месте. К общей с гостиной стене смежной комнаты был придвинут столик. На нем стоял старомодный граммофон – его раструб упирался в стену. Ломбард отодвинул граммофон, и все увидели несколько едва заметных дырочек в стене, очевидно просверленных тонким сверлом. Он завел граммофон, поставил иглу на пластинку, и они снова услышали: – Вам предъявляются следующие обвинения. – Выключите! Немедленно выключите! – закричала Вера. – Какой ужас! Ломбард поспешил выполнить ее просьбу. Доктор Армстронг с облегчением вздохнул. – Я полагаю, что это была глупая и злая шутка, – сказал он. – Вы думаете, что это шутка? – тихо, но внушительно спросил его судья Уоргрейв. – А как по-вашему? – уставился на него доктор. – В настоящее время я не берусь высказаться по этому вопросу, – сказал судья, в задумчивости поглаживая верхнюю губу. – Послушайте, вы забыли об одном, – прервал их Антони Марстон. – Кто, шут его дери, мог завести граммофон и поставить пластинку? – Вы правы, – пробормотал Уоргрейв. – Это следует выяснить. Он двинулся обратно в гостиную. Остальные последовали за ним. Тут в дверях появился Роджерс с бокалом коньяка в руке. Мисс Брент склонилась над стонущей миссис Роджерс. Роджерс ловко вклинился между женщинами: – С вашего разрешения, мэм, я поговорю с женой. Этель, послушай, Этель, не бойся. Ничего страшного не случилось. Ты меня слышишь? Соберись с силами. Миссис Роджерс дышала тяжело и неровно. Ее глаза, испуганные и настороженные, снова и снова обводили взглядом лица гостей. – Ну же, Этель. Соберись с силами! – увещевал жену Роджерс. – Вам сейчас станет лучше, – успокаивал миссис Роджерс доктор Армстронг. – Это была шутка. – Я потеряла сознание, сэр? – спросила она. – Да. – Это все из-за голоса – из-за этого ужасного голоса, можно подумать, он приговор зачитывал. – Лицо ее снова побледнело, веки затрепетали. – Где же наконец коньяк? – раздраженно спросил доктор Армстронг. Роджерс поставил бокал на маленький столик. Стакан передали доктору, он поднес его задыхающейся миссис Роджерс: – Выпейте, миссис Роджерс. Она выпила, поперхнулась, закашлялась. Однако коньяк все же помог – щеки ее порозовели. – Мне гораздо лучше, – сказала она. – Все вышло до того неожиданно, что я сомлела. – Еще бы, – прервал ее Роджерс. – Я и сам поднос уронил. Подлые выдумки, от начала и до конца. Интересно бы узнать... Но тут его прервали. Раздался кашель – деликатный, короткий кашель, однако он мигом остановил бурные излияния дворецкого. Он уставился на судью Уоргрейва – тот снова кашлянул. – Кто завел граммофон и поставил пластинку? Это были вы, Роджерс? – спросил судья. – Кабы я знал, что это за пластинка, – оправдывался Роджерс. – Христом Богом клянусь, я ничего не знал, сэр. Кабы знать, разве бы я ее поставил? – Охотно вам верю, но все же, Роджерс, вам лучше объясниться, – не отступался судья. Дворецкий утер лицо платком. – Я выполнял указания, сэр, только и всего, – оправдывался он. – Чьи указания? – Мистера Онима. Судья Уоргрейв сказал: – Расскажите мне все как можно подробнее. Какие именно указания дал вам мистер Оним? – Мне приказали поставить пластинку на граммофон, – сказал Роджерс. – Я должен был взять пластинку в ящике, а моя жена завести граммофон в тот момент, когда я буду обносить гостей кофе. – В высшей степени странно, – пробормотал судья. – Я вас не обманываю, сэр, – оправдывался Роджерс. – Христом Богом клянусь, это чистая правда. Знал бы я, что это за пластинка, а мне и невдомек. На ней была наклейка, на наклейке название – все честь по чести, ну я и подумал, что это какая-нибудь музыка. Уоргрейв перевел взгляд на Ломбарда: – На пластинке есть название? Ломбард кивнул. – Совершенно верно, сэр, – оскалил он в улыбке острые белые зубы. – Пластинка называется «Лебединая песня». 3 Генерала Макартура прорвало.