Бумажные крылья

Опустила книгу и посмотрела ему в глаза. Какие же они насыщенно синие и живут своей жизнью на его изможденном лице. Сердце сильно сжалось от взгляда на швы на его руке в нескольких местах. Возникло непреодолимое желание тронуть его нервные пальцы, лежащие поверх одеяла.

– Да мне плевать, что в этом есть, и на вас плевать. Хотите сидеть – сидите. Вам все равно быстро надоест.

– Посмотрим.

Со злостью опустила руку с книгой. В этот момент пришла медсестра.

– Ну как, поел?

Я отрицательно качнула головой. Она подошла к кровати Вадима и попыталась стянуть одеяло, как вдруг он слегка приподнялся с подушки и зарычал на нее.

– Не надо мне ваших уколов, один хрен ни черта не поможет!

Медсестра повернулась ко мне:

– Выйдите, пожалуйста.

Я отошла к двери и едва хотела ее открыть, услышала:

– Ты не кричи, Вадим. Это обезболивающее, чтоб поспал нормально. Действует намного сильнее тех, что я колола вчера. Твоя сестра сегодня купила.

– Это она, что ли? Не сестра она мне. Так, баба одна, таскается в больницу вместе с дочкой своей. Не знаю, че ей надо от меня. На хрен ее подачки.

Раздался шум, вскрик медсестры и мучительный стон Вадима.

– Ты что творишь? Совсем чокнутый! Я врачу пожалуюсь!

– Та хоть самому черту.

Медсестра выскочила из палаты с пустым подносом, на меня только взгляд бросила странный какой-то, косой. Тяжело дыша, я вошла обратно – на полу валялись разбитые ампулы с обезболивающим.





ГЛАВА 10




Наверное, я задремала вместе с книгой в руках. Тишина и прохлада в палате, ветер мне волосы слегка треплет. От эмоциональной усталости покалывает затылок, и все тело кажется ужасно невесомым. Он так и не заговорил со мной с той секунды, как я вернулась обратно в палату и подобрала на полу битые ампулы с лекарствами. Отвернул лицо к окну и лежал молча все время, пока я сидела рядом.

Так странно – вроде совершенно беспомощен, совершенно не может о себе позаботиться, даже руки еще его слабо слушаются. А все равно рядом с ним вот эта сила звериная чувствуется, дикая, молодая. Страшно только, что со временем он ее растеряет. Вот так, рассматривая его профиль с резко очерченными выпирающими скулами и капризным ртом, я и уснула, положив голову на руки. Сама не знаю, как это произошло. И вдруг услышала.

– Эй... вы! Э-э-э-эй? Вам плохо? Ольга Михайловна! – как сквозь рваную вату и дремоту его голос, – Оля!

Резко распахнула глаза и тут же потерла виски, щурясь и глядя на парня, который чуть приподнялся над подушкой. Ему явно было больно, потому что лицо побледнело, и он стиснул челюсти.

– Вам плохо, да? Вы так ничего и не ели?

– Плохо!

Тихо сказала я и встретилась взглядом с этими невыносимыми глазами. С каждым разом они мне казались все насыщенней, все ярче. Напоминали то штиль, то адский ураган. Странное выражение лица. Брови сошлись на переносице и взгляд совершенно нечитабельный. Непонятно, что там в его голове делается. Впрочем, это было непонятно еще с того момента, как мы первый раз встретились. Я бы не смогла однозначно ответить на вопрос – какой человек Вадим Войтов.

– Вам надо поесть. Идите купите себе что-нибудь.

– У меня нет денег.

Нагло ответила и поправила растрепанные волосы и платье сморщенное на коленях. Я думала, он удивится, но нет, для него этот ответ оказался более чем нормальным. Проследил взглядом за моими руками и тут же отвел глаза.

– Так! В больничную столовую сходите возьмите мой ужин!

– То есть ты тоже будешь есть?

– Я не голоден.

Я пожала плечами.

– Я тоже.

Переложила книгу на столик, подтянула под себя ноги и принялась искать, где прекратила чтение.

– А этот шок... он когда наступает? Сколько нужно не есть, чтоб он наступил?


– Не знаю, я никогда не проверяла и питалась вовремя.

Я и на самом деле не знала. Почему-то всплыло в памяти, что диабетикам нельзя голодать, вот и ляпнула, а если копнет поглубже, то я и не знаю, что ответить. Но ничего, я у Семеновны спрошу, если что. Она мне все расскажет.

Продолжила листать книгу, чувствуя, что он на меня смотрит и стараясь не смотреть в ответ, чтоб не понял по глазам, что я солгала. Он бы хохотал, как ненормальный, и твердил, что он так и знал, что я лгунья.

– Ладно. Несите, что там у них есть, я тоже поем.

Это была победа. Первая серьезная и самая важная победа над этим упрямым и вредным ослом, который явно до этого решил заморить себя голодом. Я боялась в это поверить, даже книгу чуть не уронила. А когда встала, одна нога занемела от неудобной позы, и я слегка пошатнулась, а он побледнел весь и снова приподнял голову.

– Идите, я сказал! Сейчас же идите! Давайте! Я голоден!

У меня вдруг все в груди сильно сжалось – а ведь он из-за меня это говорит, решил, что мне, и правда, плохо, и испугался. Почему-то от этой мысли сердце гулко сжималось и подергивалось в груди ни с чем несравнимым удовольствием, словно его забота была важна для меня. Словно я этого жаждала – получить подтверждение, что ему не все равно. Я никогда раньше не ухаживала за больными людьми. Мне это казалось ужасно сложным, скучным и безумно обременительным. Я искренне сочувствовала тем, кому приходилось тратить свое время на беспомощного и всецело зависимого от него человека. Мне казалось, что здоровый запер себя рядом с больным и угасает вместе с ним.

Но вот сейчас рядом с Вадимом у меня совершенно не возникло ни одной мысли похожей на эту. И я понятия не имею почему. Я знала, что он тяжело болен из-за травмы, но это не вызывало во мне чувство раздражения его беспомощностью... не знаю, как этому типу удавалось, но он был столь же агрессивен и силен морально, как и раньше. Оказывается, не важно сколько человеку лет, чтобы почувствовать его доминирование над собой, его властность, его внутреннюю силу. Рядом с ним я чувствовала себя более слабой, чем с тем же мастером спорта Вовой или моим бывшим мужем.

И все же перед дверью в палату снова с подносом я застопорилась. Посмотрела на совершенно неаппетитную манку в тарелке, с мерзкими комочками, и тонкий ломтик хлеба с маслом – к горлу подкатил ком отвращения.

Мне придется это есть вместе с ним. Я даже попросила еще одну ложку и героически вытерпела уничижительный взгляд работника столовой на раздаче. Наверное, по их мнению, я была тварью, которая будет пожирать еду больного.

Еще одну тарелку я себе не взяла. Не осмелилась попросить. Решительно вошла в палату. Пожалуй, я брала ее на абордаж по нескольку раз в день. Переступая через себя и свою гордость. Увидев меня, Вадим попытался приподняться, но обессиленно лег на подушки. Я придвинула тумбочку поближе к кровати и поставила на нее поднос. Потом долго рассматривала устройство кровати, в попытке приподнять немного верх. Ничего не нашла. Все это под скептическим взглядом молодого засранца, которому явно доставляло удовольствие то, что я ковыряюсь с его кроватью и кусаю губы от бессилия.

– Там сзади рычажок, – раздался голос соседа Вадима, – но ему еще рано приподниматься, это врач должна решить, когда.

Я медленно выдохнула и посмотрела на тарелку в своих руках, потом на него. Ни одной идеи в голову не пришло.

– Ешьте первая.

– Ага, а потом ты передумаешь? Ты будешь есть первый – я после тебя.

– И не побрезгуете?

– Не побрезгую.

И в голове вспышками его губы в такой близости от моих... невольно прикоснулась к ним пальцами. Потом снова посмотрела на Вадима, ожидающего моих действий, на его подушку.

– Надо придумать, как это сделать, – пробормотала вслух и подошла к самому изголовью... – если нельзя тебя поднимать и нет временно подушки, то придется поставить тарелку на тебя и ...

Встретилась с ним взглядом и замолчала.

– Вам говорили, что сиделка вы отвратительная? Может, прямо сейчас бросите эту идиотскую затею и свалите к себе домой?

– Нет, не говорили, потому что я ни с кем до тебя не сидела, а домой я пойду утром. И то ненадолго.

– Упрямая дура!

– Еще какая. А дурак – это ты.

Я водрузила тарелку с манной кашей ему на грудь, предварительно подстелив больничное вафельное полотенце. Потом осторожно просунула руку ему под шею, под поролоновый валик, чуть приподнимая голову.

– Давай, облегчи мне задачу и просто молчи, пока не доешь.

– До половины. И не пялиться на меня.

Сволочь... хорошо, до половины. Нет, со мной определенно было что-то не так. Я совершенно сошла с ума, совершенно обезумела и, наверное, я ужасный человек. Но мне нравилось быть настолько близкой к нему, нравилось помогать ему есть и придерживать его голову. Чувствовать его запах вперемешку с запахом лекарств.

– Я сам, – рыкнул, когда я попробовала поднести ложку ко рту, – сам, я сказал!

Только пальцы его плохо слушались, и ложка выскальзывала из них.

– Твою ж мать. Уберите это от меня на хер все! На хер эту долбаную кашу и вас вместе с ней!

– Тшшшш... тихо. Не кричи. Давай еще раз попробуем.

Я взяла его пальцы и обхватила ими ложку, поднесла ко рту. Постепенно отпуская руку и давая ему это делать самому. Раза с пятого у него получилось. Конечно, мы обляпали его и меня кашей, но мне было плевать на все... меня сейчас занимали только его глаза полные какой-то азартной надежды.

– Остальное ваше, – посмотрел исподлобья, пока вытирала его лицо и руки, наклоняясь все ближе... я совсем не заметила, как затекла моя рука у него под шеей. Пришлось давиться ненавистной манной кашей под его пристальным взглядом и сдерживать позывы к рвоте.

– Вкусно?

– Угу, – и с трудом проглотила очередную ложку.

– Я готов был побороть тошноту и спазмы в желудке, лишь бы смотреть, как вы будете запихиваться этой дрянью после меня. Все, как вы хотели, Ольга Михайловна.

Я не могла понять, что он чувствует, когда я рядом, ненавидит ли... или это что-то другое. Иногда мне казалось, что более люто меня еще никто не презирал.