Брак с Медузой

– А эти бумажки с волнистыми линиями у тебя есть?

Без единого слова доктор открыл ящик стола, достал оттуда электроэнцефалограмму, положил поверх инструкции. Гарлик долго на нее смотрел, время от времени переводя взгляд на схему, словно с ней сверялся. И вдруг ее отбросил.

– Ага. Теперь понял!

– Да что ты такое понял?

– Чего хотел.

– Может быть, будешь так любезен и объяснишь мне, что ты понял?

– Блин, – с отвращением проговорил Гарлик, – да мне-то откуда знать!

Лэнгли покачал головой, не понимая, сердиться или смеяться:

– Ну хорошо, раз ты нашел то, что искал, значит, больше тебе нечего здесь…

– Помолчи, – сказал вдруг Гарлик, склонил голову набок и закрыл глаза.

Лэнгли ждал. Больше всего это напоминало телефонный разговор – вот только телефона у Гарлика не имелось.

– Да че ты несешь-то, ну головой подумай, как я такое сделаю?! – воскликнул вдруг Гарлик. После этого еще долго молчал. Потом снова: – Без бабла такое не сварганишь… Да нет же, нет, говорю тебе, не вздумай меня в такой блудняк втягивать! Ты че, совсем? Меня ж посадят!

– С кем ты говоришь? – поинтересовался Лэнгли.

– Понятия не имею, – бросил Гарлик. – Заглохни!

Смотрел он доктору в лицо, но как будто не видел. Однако несколько секунд спустя взгляд его прояснился.

– Мне бабки нужны, – сказал Гарлик.

– Попрошайкам не подаю. Убирайся.

Явно против своей воли Гарлик повторил свое требование и придвинулся к столу. При этом заметил нечто такое, чего не видел раньше: доктор Лэнгли сидел в инвалидной коляске.

А это – для Гарлика – было уже совсем другое дело!





Глава десятая




Генри был высоким для своих пяти лет. Выглядел высоким, и когда стоял, и когда сидел – и лицо у него было на удивление взрослое, даже старообразное. Тем страннее и смешнее было то, что в детском саду он все время ревел.

Плакал Генри не жалобно, не гневно, не истерично – почти беззвучно, тихо всхлипывая и медленно, с паузами, шмыгая носом. Он делал все, что ему говорили («ну-ка, дети, встаньте в ряд… сдвиньте стульчики в круг, пора послушать сказку… а теперь собираем картинку-загадку… а теперь заканчиваем рисовать…»), но не разговаривал, не играл, не пел, не танцевал, не смеялся. Только сидел, прямой как палка и шмыгал носом.

Детский сад был для Генри тяжелым испытанием. Да и вся жизнь не сахар.

– Жизнь – это не сахар, – говаривал его отец, – и слабакам в ней не место!

Мать Генри с ним не соглашалась, но никогда не осмеливалась в этом признаться. Вместо этого лгала всем: мужу, воспитательнице Генри, детсадовскому психологу, директору и самому Генри. Мужу говорила, что утром идет в магазин, а на самом деле приходила в детский сад, садилась в уголок и оттуда смотрела, как плачет Генри. Через две недели психолог и директор, зажав ее в углу, объяснили: реальность дома предполагает, что мама дома, реальность детского сада – что мамы здесь нет, так что Генри не сможет свыкнуться с реальностью детского сада, пока мама здесь. Мать Генри немедленно с ними согласилась – она соглашалась со всеми, у кого имелось четкое мнение – вернулась в игровую, сообщила пораженному Генри, что подождет его за дверью, и вышла. То, что Генри увидит из окна, как она садится в машину и уезжает прочь, не пришло ей в голову. Но на случай, если после этого у Генри еще осталось мужество, мать нанесла ему новый удар: обогнула квартал, поставила машину где-то по соседству, прокралась мимо знака «По газонам не ходить» и остаток утра провела, прильнув к окну. Генри сразу ее заметил, а вот воспитательница и директор еще несколько недель оставались в неведении. Так что Генри по-прежнему сидел на одном месте и размеренно шмыгал носом. Что в детском саду такого страшного, что мама идет на такие крайности, чтобы его защитить, он не знал, но что-то, очевидно, было – и наводило на него невыразимый ужас.

Отец Генри делал все, что мог, чтобы воспитать сына храбрецом. Трусость Генри была для него невыносима: сам он понимал, что сын ее унаследовал не от него, но другие-то могли и не знать! Так что он рассказывал Генри страшные истории о привидениях в белых простынях, которые едят маленьких мальчиков, и однажды после такой истории отослал его в спальню – в спальню с выключенным светом и с вентиляционной решеткой, открывающейся прямо в потолок первого этажа. Над решеткой отец позаботился повесить простыню и, когда услышал, как открывается и закрывается дверь в комнату сына – начал тыкать через решетку палкой, шевеля простыню, и замогильно стонать. Ни звука, ни движения не раздалось в ответ, и отец сам поднялся наверх, заранее смеясь тому, в каком виде застанет сына. Генри молча стоял в темноте, высокий и прямой, стоял и не двигался – и отец включил свет, оглядел его с ног до головы, а потом отвесил хороший подзатыльник.

– Пять лет парню, – сказал он матери, спустившись вниз, – и все еще дует в штаны!

Еще он с криком выпрыгивал на Генри из-за угла, и прятался в шкафах и издавал оттуда разные зверские звуки, и отдавал Генри безжалостные приказы – пойти и стукнуть по носу вон того восьмилетку или десятилетку, и обещал взгреть как следует, если тот не подчинится. Но ничего не помогало: Генри оставался трусом.

– Ничего не поделаешь, наследственность! – замечал отец, имея в виду мать, которая никогда в жизни ни с кем не спорила – и, разумеется, избаловала мальчишку.

Но все же надеялся что-то с этим сделать. И старался дальше.

Генри боялся, когда родители ссорились, когда папа орал, а мама плакала; но, когда они не ссорились, боялся тоже. Это был особый страх, и вершины он достигал, если папа заговаривал с ним ласково и с улыбкой. Сам отец, несомненно, этого не сознавал; дело было в том, что, готовясь наказать сына, он всегда начинал с ласкового обращения, с улыбки, а потом вдруг переходил от притворной ласки к ярости, так что Генри потерял способность отличать искреннюю доброжелательность от издевательской прелюдии к наказанию. Мать тем временем ласкала и баловала его тайком от отца, урывками, тишком нарушала его запреты, закармливала Генри конфетами и сладостями – но в присутствии отца поворачивалась спиной к любым мольбам сына, словесным или молчаливым. Естественное любопытство и непослушание, проявившиеся у Генри, как и положено, между двумя и тремя годами, из него выбили так успешно, что теперь он ничего не брал в руки, пока это ему не давали взрослые, никуда не ходил и ничего не делал, пока не получал на этот счет четких инструкций. Детей должно быть видно, но не слышно. Заговаривай только, когда к тебе обращаются.

– Ну и почему ты не стукнул того парня по носу? А? Отвечай, почему? Почему?!

– Папа, я…

– Заткнись, тряпка! Слышать не могу твое нытье!


Так что бедный Генри, высокий маленький Генри тупо молчал везде, кроме детского сада. В саду он плакал.





Глава одиннадцатая




Забив доктора Лэнгли настольной лампой, Гарлик, как ему было приказано, обшарил кабинет и тело и, сжимая деньги в кулаке, отправился за покупками. Медуза позволила ему сперва приодеться, согласившись, что в социальных условностях собственного мира он разбирается лучше. В ломбарде в трущобном районе Гарлик купил поношенный костюм, в парикмахерском училище постригся и побрился. Эстетически внешность его не особо изменилась, но в глазах окружающих перемена была разительная. Теперь Гарлик мог идти куда хочет и покупать что хочет. Хоть это и оказалось нелегко – главным образом потому, что он не знал названий нужных предметов.

Труднее всего пришлось Гарлику с образцами металлов. В магазине химреактивов он молчал с остекленелым взором, потом выдавливал из себя что-то малопонятное, и так снова и снова – пока продавец не догадался вынести и положить перед ним периодическую таблицу элементов. После этого дело пошло живее. Подолгу замирая над таблицей, тыкая в нее пальцем и что-то бормоча, Гарлик приобрел демонстрационные образцы никеля, алюминия, железа, меди, селена, углерода и еще некоторые. Попросил также девтерий, чистый тантал 4/9 и серебро 6/9 – однако этого ему предоставить не смогли. В нескольких магазинах электротоваров тщетно пытался раздобыть тонкую проволоку с квадратным сечением, пока кто-то ему не посоветовал зайти в ювелирный – там он наконец нашел то, что нужно.

Покупки Гарлик сложил в деревянный ящик размером и формой примерно с армейский сундучок: любезные продавцы не только снабдили его таким ящиком, но и обвязали веревкой для переноски.

Чтобы решить, куда направиться дальше, Медуза принялась копаться у Гарлика в мозгах, и после серии болезненных тычков и рывков на свет выплыло воспоминание, давно стершееся из его сознательной памяти: много лет назад один приятель попросил помочь спрятать какой-то запрещенный товар, ничем хорошим это не кончилось, и обещанных денег Гарлик так и не получил… Но это все было неважно, а важна только заброшенная хижина в горном лесу, в нескольких милях от города – и смутные воспоминания, как до нее добраться.

Гарлик сел на автобус, потом пересел на другой, потом угнал «джип» и бросил его в лесу, а остаток дороги, ноя и проклиная своих мучителей, поработивших его мечтой, прошел пешком.

Густой лес виргинской сосны и карликового клена, песчаная почва, с одной стороны каменистый обрыв и на краю обрыва, словно пятно гниения, развалюха без крыши – вот что открылось ему в конце пути.

Больше, чем есть, чем пить, чем остаться один, Гарлик хотел отдохнуть; но отдыхать ему не позволили. Тяжело дыша и шмыгая носом, он опустился на колени и принялся возиться с веревками своего саквояжа. Достал металлические стержни, ртутные элементы, лампы, провода, начал прилаживать друг к другу. Что делает, он не знал – этого и не требовалось. Всю работу выполнял конгломерат инопланетных разумов, отчасти прямыми приказами, отчасти косвенным контролем нейронных связей, пробиваясь сквозь туман и вязкую жижу Гарликова сознания. Все это Гарлику совершенно не нравилось; но протестовать он мог только стонами, ворчанием и хныканьем. Так что он стонал, и ворчал, и хныкал – и не отрывался от своей работы, пока не завершил ее.

Когда все закончилось, Гарлика отпустило. Он отвалился от труда рук своих, словно кто-то обрезал натянутую между ними веревку. Тяжело упал, потом приподнялся на локтях, чтобы посмотреть, что же это он такое смастерил; потом изнеможение взяло над ним верх, и он уснул.

К тому моменту его работа представляла собой сложное сплетение проводов и деталей, к которому здесь и там крепились образцы металлов. Это устройство обладало важной способностью. Оно могло принимать и выполнять приказы из космоса напрямую, без посредников в виде мутного сознания и дрожащих, неловких пальцев Гарлика.

Пока Гарлик спал, устройство начало работать.

Внутри мотка проволоки с квадратным сечением вдруг задымился песок. Приподнялся холмиком, опустился, снова приподнялся и опустился. В нем появилось углубление необычной формы. К этому углублению, отлепившись от машины, поползли цепочкой образцы железоникелевого сплава. Они падали на песок, таяли, текли, меняли форму. Кружились все быстрее в водовороте песка и металла, словно при рождении песчаного демона – и наконец слились воедино и образовали нечто новое. К песчаному дну подкатился свернутый провод из эмалированной меди, здесь остановился… начал раскручиваться, а свободный конец его змеей пополз к новорожденной железоникелевой детали, потыкался туда и сюда… слабый запах гари – и в следующий миг провод был приварен точечно в семи местах и пережжен там, где не нужен.

Изначальное творение Гарлика пересоздавало себя: одни его части оставались в стороне, другие ползли к растущему агрегату и присоединялись к нему. Иногда наступала долгая пауза – словно нечеловеческий разум меняющейся машины прикидывал свои дальнейшие действия; иногда машина начинала трястись, как будто тряска помогала ей скрепиться прочнее, или же выкидывала с одной стороны механическую «ложноножку» с Т-образной антенной, и антенна принималась раскачиваться в воздухе, словно что-то ища. То вдруг машина работала в лихорадочной спешке, пробуя и отбрасывая материалы один за другим; в одну из таких минут торопливого поиска Т-образная антенна повернулась и нацелилась на соседнюю скалу. На миг все замерло, по антенне пробежало фиолетовое свечение; а в следующий миг в скале появилась выбоина, и холодное облако пыли – содержащей следы серебра, следы меди и несколько боросиликатов – подлетело к новой машине, всосалось в нее и исчезло без следа.

Когда работа закончилась, устройство представляло собой… то же, что смастерил Гарлик. В каком-то смысле. Однако связь новой машины с оригиналом была такой же, как у супергетеродинного радио с двадцатицентовым детекторным приемником. И, как и ее предшественница, едва родившись, она начала строить новую, улучшенную версию себя.





Глава двенадцатая




Тони Бревикс, его жена, пятеро детей и кот ехали в свой новый дом.

Тони вел грузовик: ржавую, расхлябанную, заплатанную посудину вместимостью в четверть тонны с огромной трансмиссией и слабосильным мотором, который даже в начале своего жизненного пути – то есть много лет назад – больше сорока двух лошадиных сил не выдавал. Кузов грузовика был плотно забит семейным имуществом: Бревиксы не паковали пожитки в коробки и ящики, а пихали так, чтобы больше уместилось. В кабине с Тони по очереди ехали дети – один, иногда двое; по каким-то неведомым причинам путешествие на холоде, на ветру, в бензиновой вони, сочащейся сквозь щели в полу, и в страшной тряске (грузовик был перегружен в несколько раз, а амортизаторов всего три, и те работали кое-как, так что двигался он как-то странно, словно припадая на все колеса разом) безмерно их радовало. Кота в грузовик не брали: стекла в окнах кабины отсутствовали.

Женни Бревикс (при рождении она получила имя Блаженство, и как его только не сокращали: на высоте семейных конфликтов ей случалось становиться и Блажью, и Лажей) вела фургон: длинный, с низкой посадкой, очертаниями напоминавший бейсбольную биту и, словно бездонная бочка, жравший бензин. Вела с большим мастерством и великим трепетом: пару недель назад Женни куда-то засунула свои водительские права – и не сомневалась, что сообщение об этом большими светящимися буквами пылает на бортах их каравана.

Близился к концу второй день пути. В темноте они свернули не туда и сбились с намеченного маршрута, хотя двигались по-прежнему в нужном направлении – и начали уже горько жалеть о своем решении преодолеть последние восемьдесят миль одним рывком, а не ночевать в мотеле. Нервы были на пределе, мочевые пузыри готовы лопнуть; двое детей хныкали, один ревел, и только четырехлетняя Шерон – обычно она либо спала, либо болтала без умолку – сейчас, по счастью, спала. Кот бродил по фургону кругами, обтирая боками все углы, и каждые три секунды издавал монотонное и скрипучее: «Мя-я-яу!» Иногда прыгал Женни на плечи, чувствительно проходился по ней когтями – и каждый раз она до боли в зубах сжимала челюсти. Младший отпрыск Бревиксов, ехавший в колыбельке на соседнем сиденье, то и дело пытался встать, так что одной рукой Женни крутила руль, другой придерживала младшенького. Всякий раз, как он приподнимался, она укладывала его обратно – а он всякий раз отвечал пронзительным обиженным воплем.

Тони в грузовике мрачно всматривался в зеркало заднего вида, покрытое паутиной царапин и трещин, сквозь которые сложно было что-то разглядеть. Вместе с ним ехали пятилетняя Кэрол (она ревела) и восьмилетний Билли (он хныкал). Билли в подробностях расписывал, как ему хочется есть и пить. Кэрол ревела без слов, монотонно, на манер кошачьего мяуканья – возможно, у кота этому и научилась; плач ее свидетельствовал не о каком-то горе или боли, а только о пустом желудке. При виде огней встречной машины она тут же перестала плакать и громко объявила:

– А вот еще один! Пап, скажи «вот сукисын»! Скажи! Скажи, пап!

Тут же Билли прекратил свои ламентации («Ух, как я хочу горячего шоколада! Я бы сейчас выпил сразу три чашки горячего шоколада! Или четыре! Или пять…») и возмущенно заорал:

– Пап, Кэрол говорит «сукисын»! Так нельзя говорить! Пап, скажи ей!

– Кэрол, не говори так, – рассеянно отозвался Тони.

Встречная машина была уже совсем рядом; Тони сощурился и закрутил руль, стараясь разъехаться с ней на узкой дороге, и при этом сказал именно то, чего ждала Кэрол.

Тони ехал впереди, фургон сзади, да и вообще предполагалось, что выбирать правильную дорогу – обязанность главы семейства. (Правильную дорогу они давно потеряли.) Некоторое время в зеркале заднего вида то и дело мелькали огни фургона; каждый раз Тони приветливо мигал ему фарами и ехал дальше. Но примерно через час фургон обогнал его, пронесся мимо, словно брошенное вскользь оскорбление, перегородил дорогу и остановился, сердито сверкая тормозными огнями. Тони очень постарался вовремя затормозить; но Женни, хоть и отлично водила, не учла, что дорога скользкая, а грузовик тяжело нагружен и сразу не остановится. Короче говоря, грузовик поддал фургону под зад.

Раздалась неописуемая какофония. Тони зажмурился, заткнул уши и сидел так, пока не ощутил, что его дергают за рукав с громким и настойчивым:

– Пап! Пап!

– Да, Билли? Кэрол, помолчи хоть немного! – бросил он рыдающей Кэрол.