Богатырь

– Лиска, помоги мне в седло сесть. А то вернутся те, кто сбежал, и будет нам туго…



Поднять Илью в седло не удалось. Для Лиски он был слишком тяжел, а помочь не мог, ослаб совсем: руки слушались плохо, голова кружилась, тошнило. Видать, головой ударился, когда упал.

Вернись сейчас беглецы, взяли бы Илью, как лиса в норе берут. Руками.

Но те, видать, удирали без оглядки.

И что теперь Илье делать? Коней у него теперь в избытке: Лиска троих поймала. Те дались. Не боевые. Повезло. Кони есть, а толку? Даже волокушу сделать не из чего.

Очень хотелось пить, но фляга пуста. Выскочила пробка, когда упал. Хлебнуть бы сейчас меду горячего, может, и полегчало бы. Или, наоборот, наизнанку вывернуло.

Держись, Илья! Держись и думай!

Думать было трудно. Голова болела всё сильней. Но что это за боль, если сравнить с той иглой, что в спине сидит. Не боль, а почесуха комариная.

«Эх, Голубь-Голубок! Жаль, что у тебя, друже, рук нет, как у кентавров эллинских. Ты б меня поднял да на спинку уложил… Уложил…»

– Дурень я, – сказал сам себе Илья. Стыдно. Артём или Богуслав небось сразу бы сообразили. А он вот напрочь забыл, чему коника своего учил.

– Голубь! Прячься, друже! Вниз!

Жеребец фыркнул. Ни малейшего желания укладываться на снег у него не было. Сдурел, хозяин, да? Мокро ж и холодно!

– Вниз, мой хороший, лечь! – Илья ухватил повод, потянул жеребца вниз. – Знаю, не травка степная, теплая, но ты ж – мохнатый. Вниз, Голубь! – крикнул он строго.

И конь подчинился. Опустился на колени, хотел и на бок, как учили. Мог бы и лечь, но тогда ему трудно будет подниматься с Ильей-то на спине.



Это было нелегко, но они справились. Затащили Илью в седло, распихали неживые ноги по дыркам. И Голубь тоже молодец. Поднялся аккуратно, иначе Илья, даже с помощью Лиски, мог бы и не удержаться.

– Лиска, ты знаешь что… Привяжи меня покрепче, а то как бы мне в пути… не потеряться, – пробормотал Илья, навалился грудью на край седла-коробки и выпал из Яви.





Глава 13





Киев. Гора. Под родной крышей


Сергей Иванович помял затекшую шею и отодвинул документы.

Не любил он эту работу. Мог бы перевесить на помощников, на Сладу… Но раз уж взял за правило разбираться с византийскими делами сам, значит – сам. Ведь речь идет не о тонне воска или десятке-другом бочек вина. Оружие – это оружие. Так что надо быть вдвойне осторожным. Тем более что кто-то в Константинополе в последние пару лет активно играет против него. Играет, правда, мелко. На уровне «сунуть палку в колесо», не более. Серьезно нагадить спафарию Сергию, пользующемуся личным доверием Автократора[10] и расположением по меньшей мере двух высших иерархов империи, у таинственного пакостника кишка тонка.

Но – раздражает. Надо бы Богуслава попросить в следующий раз в Константинополе задержаться и поискать настырное дрянцо…

– Князь Серегей! Батько! Сюда!

Кричали во дворе. Кто-то из дружинных.

Духарев встал так резко, что стул с грохотом опрокинулся. Сквозь окно, забранное мелкими цветными стеклами, не видать ни черта. Сергей Иванович толкнул створки. Так, гридь кого-то несет. На руках. Кого-то оружного и заляпанного кровью.

Сердце пропустило удар. Если позвали его, значит… Кто-то из родни?

Сергей Иванович захлопнул окно, выбежал в коридор и бросился вниз по лестнице…

– Сюда кладите, сюда…

Голос жены. Слада была уже здесь, распоряжалась.

«Кто?»

Духарев растолкал дружинных…

Илью он узнал не сразу. Показалось: лежит на лавке какой-то незнакомый богатырь[11]. Лицо в крови и грязи…


Узнал, когда Илюха открыл глаза:

– Батя… – прошептал он. – Моров…

– Ну-ка тихо всем! – рявкнул Духарев, наклонился: – Что, сын, что случилось?

– Моров… Враги… Не удержал…

Духарев покосился на Сладу.

Та приподняла голову Ильи, поднесла ко рту чашу, напоила осторожно и умело: Илья даже не поперхнулся. Потом кивнула мужу: спрашивай.

От сердца отлегло. Значит, опасности для Илюхиной жизни нет.

– Тати напали… Две сотни… Привел Свардиг… По наущению Семирада…

И расслабился. Главное сказал.

Семирад. В это Духарев поверил легко. Но Свардиг…

– Точно Свардиг? Сам видел?

– Как тебя. – Слабая улыбка. – Резать меня хотел… Но я – лучше…

– Что – лучше?

– Лучше. Я его сам… зарезал. У меня гривна его… Лиска… Где? Со мной была. Жизнью должен…

Духарев лишь взгляд метнул, как пара отроков сорвалась: искать.

– Голубь…

– Конь твой в порядке, – пробасил кто-то из гриди. – Обиходят.

– Батя… Пошли воев в Моров. – После Сладиного питья Илье стало чуть лучше. Он даже привстать попытался, но княгиня не позволила. – Пошли скоро. Много не надо. Полсотни хватит. Там – лесовики одни остались. Может, успеют наши.

– Равдиг! Ты слышал! – не оборачиваясь, бросил Духарев. – Найди Развая. Пусть возьмет полусотню и двуоконь в Моров! Борзо!

– Да, батько! – И топот нескольких десятков ног.

– А что ж Кулиба, что дружина твоя? – недобро произнес Духарев. – Не управились с лесовиками?

– Не было Кулибы. Разбойников ловить отъехал. С дружиной…

– Со всей? – уточнил Сергей Иванович и, получив ответ, решил: Кулибу надо менять. Или подчинить тому, кто будет управлять Моровом. Вот хоть Илье, когда поправится.

– Больно? – спросил он, заметив, как вдруг напряглось лицо сына.

– Немного. Спина…

– Муж, ты узнал, что хотел? – вмешалась Сладислава.

Духарев кивнул. Главное ясно.

– Несите княжича наверх! – велела княгиня. – Горячую воду туда и чистые полотенца.

Привели Лиску. Тоже – в грязи и в крови, как и Илья.

Испуганную и какую-то съёжившуюся. Сергей Иванович помнил ее другой.

– Ты ранена? – спросил он как можно мягче.

Помотала головой.

– Господин… Как княжич?

– Всё хорошо с ним. Есть хочешь?

– Больше пить, господин.

– Горячего молока! Быстро! Крещеная?

– Да, господин.