Апокриф. Давид из Назарета

– Мама, я видел выражение твоего лица, когда он вошел. Ты ведь его знаешь, не так ли? Кто он?

– Мне не хочется об этом говорить.

– Может быть, тебе и не хочется, но я должен это знать. Он и меня знает, я это понял по его глазам. Мне нужно это знать!

Мария не отвечала. Тогда Давид взял ее за локоть и заставил повернуться к нему. Слезы в глазах матери не остановили его.

– Если ты мне не ответишь, я спрошу об этом у Шимона.

– Твой крестный не знает его.

– Но ты-то знаешь. Кто же он?

Мария утерла слезы со щек и, вздохнув, ответила:

– Этот человек распял твоего отца.

– Как это?

– Этому центуриону было поручено совершить казнь. Именно с ним Иосиф Аримафейский договаривался о том, чтобы снять тело твоего отца с креста и положить в гроб.

– Ты уверена?

– О да! Людей с таким взглядом невозможно забыть.

Темно-синие глаза Лонгина уже давно слипались от усталости, но ему еще предстояло заняться раненой овцой.

– Он не задел артерию, – сказал центурион, перевязывая рану несчастному животному.

– Но он был близок к этому, – вздохнул зелот, державший овцу за копыта. – Где ты этому научился?

– Мой отец занимался врачеванием, ему очень хотелось, чтобы я пошел по его стопам, но… моя страсть к приключениям сделала из меня солдата. Я решил разрушать, вместо того чтобы чинить.

Шимон задумался над его словами. В этом человеке странным образом соединялись печаль и опасность.

– И поэтому ты принял истинную веру? – стал расспрашивать его зелот.

– Иешуа из Назарета пришел, чтобы спасти грешников, не так ли?

– Он пришел, чтобы спасти свой народ, к которому ты не принадлежишь. Ты ведь относишься к тем, кто его угнетает.

– Относился, – поправил его Лонгин.

– Иудей всегда иудей, а римлянин всегда будет римлянином. Если бы тебе пришлось делать выбор между Римом и Иерусалимом, чему бы ты отдал предпочтение?

– А если бы тебе пришлось делать выбор между Мессией и синедрионом, что бы предпочел ты? Я выбрал не страну, а веру.

– Ты ведь оказался на нашем пути не случайно. Что тебе здесь надо? Откуда ты знаешь Марию, и о чем ты собирался ее просить?

Лонгин пропустил эти вопросы мимо ушей и продолжал перевязывать овцу. Как только она встала и побежала к остальным животным, он промыл инструменты и сложил их в кожаную сумку. Шимон молча наблюдал за ним, он не собирался прекращать свои расспросы:

– Ты обрезанный?

– Нет.

– Значит, ты не принял истинной веры. Так сказано в Законе.

– Меня крестил Петр.

Ошеломленный таким ответом своего собеседника, Шимон попытался загнать его в угол:

– И где же он это сделал?

– У нас, в Кесарии.

– Ты лжешь. Иудей не может пойти к необрезанным. Это было бы нарушением Закона Моисеева. И Ловец человеков знает об этом лучше кого бы то ни было.

– Иешуа из Назарета не отвергал никого. Он трапезничал со сборщиками податей, грешниками и падшими женщинами. Разве он тоже нарушал Закон Моисеев, совершая это, или же он исправлял его?

Шимон подошел к нему так близко, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Лонгина. Напряжение достигло максимума.

– Это святотатство, центурион. Я буду вынужден либо проучить тебя, либо попросить убраться.

– Я больше не дерусь.


– Почему? Ты слишком стар?

– Это противоречит моей новой вере.

Шимон долго смотрел на него и наконец заявил:

– Я даю тебе два часа на сборы. Ты получишь еду и питье. Но если я увижу тебя здесь на рассвете, я уже не буду таким радушным хозяином.

Лонгин лишь молча кивнул и, глядя, как удаляется хозяин фермы, бросил ему вдогонку:

– На Голгофе.

Услышав эти слова, Шимон обернулся:

– Не понял.

– Я познакомился с Марией из Магдалы на Голгофе. А то, о чем я хочу ее попросить, может дать мне только она.





6




Дворец прокуратора, Иерусалим, Иудея

Это было высокое сводчатое здание, которое освещалось десятками небольших масляных ламп, вставленных в выемки в стене.

Каифа пересек просторный атриум, уставленный величественными статуями, которые, казалось, провожали его взглядами, когда он проходил мимо них по мраморным плитам пола. Он уже и ранее бывал в бывшем дворце царя Ирода. Первое время он отказывался заходить туда, чтобы не осквернять себя, но должность первосвященника вынуждала его поддерживать контакты с прокуратором Иудеи. После каждого такого посещения он совершал ритуальное омовение.

Вся обстановка этой твердыни подчеркивала римское могущество и бесчисленные привилегии, роскошь, которую позволяли себе военные, что говорило о дурном вкусе.

Интересно, что от меня могло понадобиться Пилату, раз он послал за мной в столь поздний час? – задавался он вопросом.

Идя на эту встречу, он надел парадную одежду: красный тюрбан, расшитый золотом, длинную просторную тунику, тоже красного цвета, и соответствующие его должности регалии, инкрустированные драгоценными камнями.

Он спустился по ступенькам и пошел вдоль бесконечной колоннады над садами, расположенными террасами. С хасмонейских валов открывался один из лучших видов на Иерусалим.

– Я не знаю, в самом ли деле твой город священный, но нет сомнений, что от него воняет дерьмом, – заявил прокуратор.

За беседкой, увитой виноградными лозами, при свете луны отчетливо вырисовывался силуэт Пилата. Опираясь на мраморный стол, он был поглощен игрой в сенет[11], переставляя попеременно то белые, то черные фигуры.

Низко поклонившись, Каифа произнес:

– Ты посылал за мной, прокуратор?

Пилат лишь окинул его взглядом, не удосуживаясь ответить.

– Насколько я понял, – продолжал первосвященник, – ты хотел провести переговоры о выводе своих солдат за стены, окружающие Храм, на время Пасхи?

– Ты неправильно понял.

– Что-что?

– Рим не ведет переговоры со своими подданными.

Каифа с трудом сдержал бурлящую в нем злобу.

– В таком случае зачем было выдергивать меня из постели посреди ночи?

– Потому что это в моей власти, – ответил прокуратор, передвигая фигуру по игровой доске.

И пока он спокойно раздумывал над последствиями этого хода, Каифа не выдержал и снова спросил:

– Если твои солдаты будут находиться возле Храма, это будет расцениваться как провокация. Пасха – символ нашей независимости. А присутствие оккупантов…

– Оккупантов? Каких это оккупантов? В Иерусалиме нет оккупантов, как их нет и в Риме. Иудея является частью империи, неужели я должен тебе об этом напоминать? Роль, которую мне отвел император, заключается в обеспечении безопасности этой провинции. А твоя, Каифа, – в том, чтобы мы сосуществовали как братья. Ты в состоянии справиться со своей ролью или я должен тебя заменить?

– Ты слишком нуждаешься во мне, чтобы заменить меня, Пилат. Кто еще будет поддерживать твою политику в синедрионе? А вот что касается «братского сосуществования», как ты это назвал, так оно может не получиться из-за постоянного давления, которое ты оказываешь, используя своих солдат. Гнев переполняет людей, прокуратор. И я не думаю, что очередное восстание, даже если его потопят в крови, будет говорить в твою пользу.

– Восстание? Скажи на милость! И кто же будет восставать? Назаряне?