Апокриф. Давид из Назарета

– А чего же ты мне об этом ничего не сказал?

– А ты бы поверил словам палача?

Повисшее за этим молчание обязывало юношу ответить. Фарах чувствовала, как от ярости кровь закипает в жилах Давида. Она боялась, что может произойти нечто ужасное, ведь юноша был вооружен, а мужчина, которого он ненавидел, лежал связанный перед ним, и с ним можно было делать все что угодно.

– Куда ты меня ведешь? – мрачно спросил он у Лонгина.

– В Сринагар, что расположен в Индии.

– Так он там скрывается?

– Учитель не скрывается, тем более там, раз он не скрывался в Палестине, где проповедовал. По словам Иосифа Аримафейского, он продолжает там свое дело. Там он уже окрестил тысячи людей, жаждущих истины.

– Как можно утверждать, что проповедуешь истину, если она основана на лжи? – возмутился Давид. – Его апостолы не знают, что он все еще жив и что живет он на земле, а не на небе, как они об этом всем говорят. Они верят в то, что он воскрес!

– И у них есть все основания в это верить! Твой отец превозмог смерть!

– Это аримафеец превозмог смерть, – поправил его юноша. – Он вытащил моего отца из забытья благодаря своему искусству врачевания.

– Это твоя версия происшедшего, мой мальчик. Тебя там не было, а Анна Аримафейская была. Она сообщила мне, что ее муж два дня и две ночи не отходил от Учителя, но ему все не удавалось оживить его. На рассвете третьего дня она застала Иосифа спящим на земле, возле тела Иешуа, и убедила мужа пойти домой поспать, чтобы восстановить силы. Когда же они вернулись туда на следующее утро, гробница была пуста.

– И что же? Это как раз и говорит о том, что двух дней и двух ночей его стараний хватило, чтобы воскресить отца.

– По словам Иосифа, лишь Дух Божий может оживить того, кто находится в таком состоянии.

– Вранье! – выкрикнул юноша, держа раскаленный меч в руке.

Переживая все сильнее и сильнее, Фарах почувствовала, что ей пора вмешаться.

– Дай мне меч, Давид! Ты не можешь это сделать.

– Наоборот, – возразил Лонгин, – теперь он полностью готов к этому. Да и я тоже.

Кивком он подбодрил юношу. Жар исходил от раскаленной стали, и этот меч скорее напоминал орудие пытки, а не исцеления. Не отводя взгляда от Давида, центурион крепко сжал зубами кожаный ремень, который всунула ему в рот Фарах. И тут Давид сел Лонгину на ноги и приложил раскаленное лезвие к его боку.

Приглушенные крики Лонгина и конвульсии, сотрясавшие его, сопровождал запах паленой плоти. При этом юноша ни на миг не отвел взгляда от лица человека, который распял его отца. И пока меч оставлял дымящийся оттиск на животе ветерана, его полные слез глаза не отрывались от глаз юноши, который был отдан под его опеку.

Для Лонгина эта боль была способом покаяния в ожидании столь желанного дня, когда он будет прощен. Но что это могло значить для Давида?

– Давид! – завопила Фарах, хватая его за руку. – На счет «три»!

«На счет три… три… Давид… вид… вид…» – откликнулись эхом соседние склоны.

Находящийся в долине Савл натянул поводья, останавливая коня. Он приложил руку ребром ко лбу и стал всматриваться туда, откуда, как ему показалось, донеслись крики. Он заметил два силуэта на скалистом плато примерно в миле от них.

– Туда! – крикнул Савл.

Не теряя ни секунды, он пришпорил коня и пустил его галопом.

Ощутив прилив энергии, которую они, казалось, окончательно утратили, римские всадники последовали его примеру, безмерно радуясь тому, что наконец-то закончится это преследование.





41




Когда Давид и Фарах заметили, что к ним устремилась целая ватага всадников, их охватила паника. Лонгин был без сознания, так что защитить себя могли лишь они сами. Но как?

«Твой самый страшный враг – это страх, – учил Давида Шимон. – Трус умирает тысячу раз, храбрец – лишь один».

Давид повернулся к Фарах и велел ей спокойно, но твердо:

– Развяжи Лонгина и положи меч возле его руки.

– Но… он же без сознания! – промямлила она.

– Пока без сознания. Я буду сдерживать их, пока ты будешь приводить его в чувство. Делай, что тебе говорят! Ну-ка!

Давид схватил лук с колчаном и занял позицию за скалой. Он поплевал на острия двух стрел и вставил их в тетиву одну возле другой.


Веревки, которыми Фарах привязала центуриона к дереву, дымились, пока она разрезала их все еще раскаленным мечом. Он, не приходя в себя, тут же упал на землю, словно тряпичная кукла. Юная египтянка принялась трясти его, пытаясь привести в чувство…

– Лонгин! Лонгин, очнись!

Но это был напрасный труд.

Натянув тетиву, Давид рискнул выглянуть из-за своего укрытия. Светящее ему в спину солнце давало ему преимущество перед противником. Ослепленные его лучами преследователи не могли видеть летящих в них стрел.

Юноша не мешкая прицелился.

Казалось, солнечный свет заранее обагрил кровью доспехи преследователей.

Первая стрела просвистела у уха Савла, а вторая попала в живот одному из всадников, и лошадь тут же сбросила его на землю.

Будучи не в состоянии растормошить трибуна, Фарах принялась нещадно хлестать его по щекам с криками:

– Ты очнешься или нет? Вставай! Ради всех богов! Иначе они убьют Давида.

А в это время сын Иешуа выпускал стрелу за стрелой, не давая отдыха своим ослабевшим от усталости пальцам. Одни стрелы ранили всадников, другие – их лошадей, но ни одна не попала в Савла, чей щит был буквально изрешечен.

Следовало признать очевидное: римляне вскоре захватят плато.

И в это мгновение из глинистой почвы поднялся столб пыли и горячий воздух осветился невиданным доселе сиянием. Лошади римлян встали на дыбы, отказываясь скакать вперед. Огромное светящееся облако с бешеной скоростью налетело на них, закрывая все окрестности и осыпая солдат градом камней. Внезапно Савл поменялся в лице, напрасно он пытался защитить голову своими трясущимися руками.

В это время Лонгин пришел в себя и увидел, как Давид и Фарах пытаются оттащить его в укрытие, спасаясь от этой каменной бури.

Небо всей своей тяжестью обрушилось на штурмующих, словно эта неожиданная буря сломала поддерживавшие его столбы, словно небосвод вознамерился сойтись с землею, чтобы обладать ею. В воздухе было так много песка, а в песке так много воздуха, что уже непонятно было, где заканчивается небо и где начинается земля. Ветры с яростью набрасывались на всадников, обжигая их своим горячим дыханием, бешено вертя ими и заставляя одних отступать, а других просто сбрасывая на землю.

Однако Савл решил все же идти вперед, до крови пришпорил лошадь, чтобы та продолжала подниматься на плато. Но испуганное животное только зафыркало, стало на дыбы и сбросило его с себя. Оказавшись на земле, он тем не менее продолжал идти, наклонившись вперед и зажмурившись. Песок сыпался на его взъерошенные волосы и бороду, словно пытаясь его отговорить от этого. Тогда он принялся кричать на этого невидимого врага, который не пускал его вперед:

– Кто ты, демон? Почему ты ополчился против меня?

В это время в небе вместо ответа прогремел гром, от которого у него все похолодело внутри. Камешки хлестали его по лицу, оставляя кровоточащие царапины. Казалось, корни деревьев вылезали из земли, чтобы не дать ему продвигаться дальше.

– Чего ты от меня хочешь? – взмолился он, спотыкаясь. – Что тебе от меня надо?

Даже когда он уже лежал на земле, ненастье не давало ему передышки. Оглянувшись назад, он увидел ужасное зрелище. Потерявшие рассудок из-за песчаной бури, его товарищи по оружию убивали друг друга. Их перекошенные от ярости лица были все в крови, а когда все были уничтожены, кроме одного, этот последний набросился на Савла. Кровь струйкой бежала у него изо рта, когда он направился к охраннику. Тарсиец бросился было наутек, однако ноги, запутавшись в корнях деревьев, не слушались его. С кровавой пеной на губах, похожий на людоеда, нападавший угрожающе приближался к нему… Савл уже чувствовал вонь из его рта… Вдруг кто-то прикоснулся к его плечу. Савл вскочил, пытаясь на ощупь найти свой меч, но только опрокинул кувшин, стоявший у его изголовья.

Командир отряда отскочил в сторону. Он стоял перед ним с лампой в руках.

– Кто здесь? – закричал Савл, не раскрывая глаз.

– Твой помощник, господин. Мы в Дамаске. С тобой случился припадок, ты потерял сознание и упал с лошади.

Тарсиец с трудом смог открыть свои обожженные солнцем веки. Увидев его белые, покрытые пеленой зрачки, легионер побледнел. Отчаянно пытаясь найти своего собеседника, Савл спросил:

– Я тебя не вижу… Где ты?

– Перед тобой, Савл.

Тогда тарсиец обгоревшими на солнце руками нащупал лицо своего подчиненного…

– Я ослеп! – зарыдал он. – Ослеп…





42




Дамаск, Сирия

Повсюду, где появлялся Ловец человеков, собиралась большая толпа. Люди хотели видеть и слышать того, кого Мессия назвал своей скалой. Люди впитывали все, что он говорил. Его слушатели были очарованы тем блаженством, которое он обещал в своих речах. Как человек, не умевший ни читать, ни писать, мог так доступно толковать Писание?

– Это не я вам говорю, – скромно отвечал Петр. – Это Иешуа из Назарета вещает моими устами.

Казалось, приняв Дух Божий семь лет тому назад, в день Пятидесятницы, его апостолы превратились из боязливых учеников в страстных проповедников. Некоторые из них, как, например, Фома и Андрей, отправились нести Добрую Весть на край света. Другие, такие как Петр и Иаков, до сих пор вещали ее в Палестине, несмотря на преследования. Проповедуя, словно овцы среди волков, эти Одиннадцать апостолов возвращали надежду униженной стране, жаждущей посева нового.

О них ходили самые невероятные слухи. Говорили, что они способны исцелять больных и изгонять демонов. Поэтому всякий раз, когда они приходили в какой-либо город, на площадях появлялось множество носилок со страждущими, которые надеялись, что апостолы прикоснутся к ним, проходя мимо, или хотя бы на них упадет их тень.

Напрасно пытались скрыть прибытие в Дамаск Петра и Иакова, дом, в котором они должны были остановиться, люди готовы были взять приступом. Толпа заполнила все близлежащие улицы. Калеки появлялись там, словно из-под земли, одни на костылях, другие на коленях. Слепые, глухонемые, парализованные и прокаженные, движимые одним лишь страстным желанием – исцелиться, сходились к этому месту.