Алмазная колесница

Из дома донесся приглушенный крик. Медлить больше было нельзя.

Инженер беззвучно перебежал к ближайшему фонарю, спрятался за него. До кучера оставалось с десяток шагов.

Достав из кармана украшенный монограммой портсигар, Фандорин швырнул его в противоположную сторону.

Кучер дернулся на звон, повернулся к фонарю спиной.

Это-то и требовалось. В три прыжка Фандорин преодолел разделявшее их расстояние, вскочил на подножку и сдавил вознице шею. Тот обмяк, инженер аккуратно уложил его на брусчатку, возле дутых шин.

Отсюда можно было разглядеть вывеску, висевшую над дверью.





«ИОСИФ БАРАНОВ. БРИЛЛИАНТОВЫЕ, ЗОЛОТЫЕ И СЕРЕБРЯНЫЕ ИЗДЕЛИЯ»,




прочел инженер и пробормотал:

– Ничего не понимаю.

Перебежал к витрине, заглянул внутрь – благо в магазине зажглось несколько электрических фонарей.

Внутри было темно, лишь мелькали проворные тени. Но вдруг внутренность помещения озарилась нестерпимо ярким сиянием, во все стороны рассыпался огненный дождь, и стало видно стеклянные прилавки, снующих вдоль них людей и дверцу сейфа, над которой склонился человек с газосварочным аппаратом – самоновейшей конструкции, Эраст Петрович видел такой на картинке во французском журнале.

На полу, прижавшись к стене, сидел связанный человек, по виду – ночной сторож: рот заклеен пластырем, по разбитой голове стекает кровь, безумные глаза таращатся на сатанинское пламя.

– До чего д-докатилась японская агентура! – обернулся Фандорин к подошедшему камердинеру. – Неужто у Японии так плохо с деньгами?

– Сруги его веричества микадо не грабят, – ответил Маса, разглядывая живописное зрелище. – Это наретчики. «Московские рихачи» – я читар в газете: наретают на авто ири на рихачах, очень рюбят прогресс. – Лицо японца просияло улыбкой. – Как хорошо! Господин, я могу вам помогать!

Эраст Петрович уже и сам понял, что стал жертвой заблуждения – принял обычных варшавских бандитов, прибывших на гастроли в Москву, за диверсантов. Сколько времени потрачено впустую!

А как же Брюнет, пассажир из шестого купе, столь подозрительным манером скрывшийся с места катастрофы?

Да очень просто, ответил сам себе инженер. В Петербурге третьего дня совершено дерзкое ограбление, о котором взахлеб писали все газеты. Неизвестный в маске остановил карету графини Воронцовой, обобрал ее сиятельство до нитки и оставил на дороге голой, в одной шляпке. Пикантность в том, что именно в тот вечер графиня поссорилась с мужем и переезжала в родительский дом, тайком прихватив с собой все драгоценности. То-то Лисицкий рассказывал, что обитатели дачи называли Брюнета «лихой башкой» – и в Питере дело провернул, и к московской акции поспел.

Если б не горькое разочарование, не досада на самого себя, Эраст Петрович вряд ли стал бы вмешиваться в уголовщину, но злость требовала выхода – да и ночного сторожа было жалко, не прирезали бы.

– Брать, когда станут выходить, – шепнул он слуге. – Одного ты, одного я.

Маса кивнул и облизнулся. Но судьба распорядилась иначе.

– Панове, шухер! – отчаянно крикнул кто-то – должно быть, увидел за стеклом две тени.

В ту же секунду ацетиленовое сияние погасло, вместо него из кромешной тьмы грохнул багровый выстрел.

Фандорин и японец с идеальной синхронностью отпрыгнули в разные стороны. Витрина рассыпалась с оглушительным звоном.

Из магазина стреляли еще, но теперь уж вовсе впустую.

– Кто выпрыгнет – твои, – скороговоркой бросил инженер.

Пригнувшись, ловко перекатился через засыпанный осколками подоконник и растворился в черных недрах магазина.

Там орали, матерились по-русски и по-польски, доносились звуки коротких, хлестких ударов, а по временам помещение озарялось вспышками выстрелов.

Вот из двери, вжав голову в плечи, вылетел человек в клетчатой кепке. Маса сделал ему подсечку, припечатал беглеца ударом пониже затылка. Проворно связал, оттащил к пролеткам, где уже лежал придушенный инженером возница.

Вскоре из витрины выпрыгнул еще один и, не оглядываясь, кинулся наутек. Японец без труда догнал его, схватил за кисть и легонько повернул – налетчик, взвизгнув, скрючился.

– Чихо, чихо, – уговаривал пленника Маса, быстро прикручивая ему ремнем запястья к щиколоткам.

Перенес к тем двоим, вернулся на исходную позицию.

В магазине уже не шумели. Послышался голос Фандорина:

– Один, два, три, четыре… где же пятый… ах, вот – пять. Маса, у тебя сколько?

– Три.


– Сходится.

Из ощеренного стеклянными зазубринами прямоугольника высунулся Эраст Петрович.

– Беги на склад, приведи жандармов. Да поживей, а то эти очухаются, и снова з-здорово.

Слуга убежал в сторону Ново-Басманной.

Фандорин же распутал сторожа, немножко похлопал по щекам, чтобы привести в разум. Но сторож в разум приходить не хотел – мычал, жмурился, трясся в сухой икоте. По-медицински это называлось «шок».

Пока Эраст Петрович тер ему виски, пока нащупывал нервный узел пониже ключицы, начали шевелиться оглушенные налетчики.

Один бугаище, всего пять минут назад получивший отменный удар ботинком в подбородок, сел на полу, замотал башкой. Пришлось оставить икающего сторожа, отвесить воскресшему добавки.

Едва тот ткнулся носом в пол, пришел в себя другой – встал на четвереньки и шустро пополз к выходу. Эраст Петрович кинулся за ним, оглушил.

В углу копошился третий, а на улице, где Маса разложил свою икэбану, тоже происходил непорядок: в свете фонаря было видно, как кучер зубами пытается развязать узел на локтях у подельника.

Фандорин подумал, что похож сейчас на клоуна в цирке, который подбросил вверх несколько шариков и теперь не знает, как со всеми ними управиться – пока подберешь с пола один, сыплются другие.

Бросился в угол. Темноволосый бандит (уж не тот ли самый Юзек?) не только очнулся, но и успел достать нож. Удар, для верности еще один. Лег.

И со всех ног к пролеткам – пока те трое не расползлись.

Черт, куда же провалился Маса?





* * *


Но фандоринский камердинер так и не добрался до подполковника Данилова, беспомощно топтавшегося со своими людьми у дома Варваринского общества.

На первом же углу ему под ноги бросился юркий человечек, еще двое навалились сверху, заломили руки. Маса рычал и даже пытался кусаться, но скрутили его крепко, профессионально.

– Евстратьпалыч! Один есть! Китаеза! Говори, ходя, где пальба?

Масу дернули за косу – с головы слетел парик.

– Ряженый! – торжествующе закричал тот же голос. – А рожа косоглазая, японская! Шпион, Евстратьпалыч!

Подошел еще один, в шляпе-котелке. Похвалил:

– Молодцы.

Нагнулся к Масе:

– Здравия желаю, ваше японское благородие. Я надворный советник Мыльников, особый отдел Департамента полиции. Каково ваше имя, звание?

Задержанный попытался злобно лягнуть надворного советника в голень, но не преуспел. Тогда шипяще заругался по-чужестранному.

– Что уж браниться, – укорил его Евстратий Павлович, держась на расстоянии. – Попались – не чирикайте. Вы, должно быть, офицер японскою генерального штаба, дворянин? Я тоже дворянин. Давайте уж честь по чести. Что вы тут затеяли? Что за стрельба, что за беготня? Посвети-ка мне, Касаткин.

В желтом круге электрического света возникла перекошенная от ярости узкоглазая физиономия, блестящий ежик коротко стриженных волос.

Мыльников растерянно пролепетал:

– Это же… Здрасьте, господин Маса…

– Скорько рет скорько зим, – прошипел фандоринский камердинер.





Слог третий, в котором Рыбников попадает в переплет




Все последние месяцы Василий Александрович Рыбников (ныне Стэн), жил лихорадочной, нервической жизнью, переделывая сотню дел за день и отводя на сон не более двух часов (которых ему, впрочем, совершенно хватало – просыпался он всегда свежим, как огурчик). Но поздравительная телеграмма, полученная им наутро после крушения на Тезоименитском мосту, освобождала бывшего штабс-капитана от рутинной работы, позволив целиком сосредоточиться на двух главных заданиях, или, как он про себя их называл, «проэктах».

Все, что необходимо было сделать на предварительной стадии, новоиспеченный корреспондент Рейтера исполнил в два первые дня.