Птицы (СИ)

— Не разочаровывайте меня, мистер Фергин. Вы же не хотите, чтобы я запустила через громкую связь сообщение по всему дому, что жильцы двенадцатой квартиры — единственные, кто не внес взнос?
— Не хочу.
— Вот и славно. Я жду ваши два фунта пятьдесят пять пенсов…
Корнелиус Фергин и Гораций Горр вышли через заднюю дверь во двор.
— Вот это твоя жизнь? Ты вот за это цепляешься? — презрительно бросил Гораций, когда они оказались под медленно идущим снегом. — Ты погляди на этот никчемный дом! На эту улицу! Да на весь этот район! Вспомни, кем ты был. Вспомни, чем ты был! Твоя жизнь — это не прозябать с газетой у камина. Твоя жизнь — это выслеживать и отлавливать монстров. Ты здесь гниешь заживо, Корнелиус. Видимо, в этом и был ее расчет. Это издевка Шпигельрабераух, понимаешь? Она каждый день видит этого жалкого, пресмыкающегося старика и смеется про себя: «Это тот, о ком ходят легенды? Это тот, чье имя произносят со страхом? Это Птицелов?»
— Ты не понимаешь, Гораций…
— Я понимаю. И ты поймешь. Очень скоро. Вспомнишь, кто ты и что должен сделать…
Снег хрустел под ногами, и с этим звуком как будто ломалось что-то внутри Корнелиуса. Они прошли мимо ржавого дирижабля мистера Хэмма.
— Нам без тебя не обойтись, — сказал Гораций. — Нам нужны твои навыки…
— Мой ответ тот же.
— Но…
— Да я уже и забыл, как это делается…
— Вспомнится. Но ты должен вспомнить уже сейчас. У нас нет времени. Неужели ты думаешь, что Гелленкопф будет ждать? Нить уже тянется, все запущено…
— Я все решил. Рад был тебя видеть… старый друг.
— Да будь оно все проклято! — рявкнул Гораций. — Сейчас твоя жизнь — это два фунта пятьдесят пять пенсов взноса за уборку подъезда и лифт.— Он расширил ноздри от гнева и до скрипа сжал трость.— Проклятье… Я ведь знал, что просто не будет. Это все эффект замещенной жизни. Тебе сложно взять и забыть все, что было последние годы. Я понимаю. Думаешь, я мгновенно стал собой? Мне понадобилось две недели и дюжина ящиков крепкого «Ширлибаун». Я сам через это прошел, поэтому пока что проявлю терпение. Я даю тебе два дня, Корнелиус, и, надеюсь, ты сам явишься. Я не хочу возвращаться в эту дыру, но вернусь, если понадобится. — И уже тише добавил: — А может, мне стоит сорвать с тебя прищепку, которую на тебя повесила Шпигельрабераух?
— Если тронешь моего внука, Гораций, я лично перережу тебе глотку, и не посмотрю, что ты мой единственный друг.
Гораций Горр расхохотался.
— О, ну наконец! А то я уже начал переживать. Рад, что ты возвращаешься… До скоро встречи, Корнелиус…
…Что-то негромко бурчал старый граммофон, в камине горел огонь, а над двумя чашками на столе поднимался настолько крепкий и душистый пар, что только лишь от него можно было слегка опьянеть. Конрад всегда добавлял в чай немного вишневого «Терненбиума».
— «Пес» загрызает пару «сироток» и кусает «констебля»! — провозгласил Конрад Франки, выпустил облачко дыма изо рта и снова взял в зубы трубку.
— Блеф, — буркнул Корнелиус и потянул карту из колоды, не глядя вложил ее между другими в руке и уставился в свою чашку.
— Тогда я выкладываю тройку «адвокатов» и…
— Блеф. — Еще одна карта переместилась из колоды в руку Корнелиуса.
— Я знаю, что ты делаешь, старина, — хмыкнул Конрад Франки, поглаживая бороду. — Ты пытаешься собрать «приют», вот только ничего не выйдет: «директриса» вышла, а «надсмотрщик» где-то на дне колоды.
— Просто ходи, Конрад. Тебе же не терпится. Что там у тебя? «Судья»? Ну, само собой, «судья» — кто же еще?
Конрад Франки поморщился и выложил на стол карту «судьи». Старшая карта из числа «законников» присоединилась к остальным. На столе оказались: «констебль», все «адвокаты» и, собственно, «судья».
— Ну вот, — проворчал Конрад, — испортил мой триумф. Мог сделать вид, что не знаешь. И тем не менее…
— Говори уже.
— «Законники» забирают игру. Трольридж!
Конрад Франки самодовольно потер морщинистые руки и сгреб все карты, после чего пододвинул их к Корнелиусу. 
 
Тот вздохнул и принялся собирать из всего этого карточного бедлама колоду: проигравший тасует и раздает…
— Что-то ты сам не свой последние два дня, Корнелиус, — отметил Конрад, пытливо глядя на друга. — Проигрываешься раз за разом.
— Да ностальгия проклятая, — пробурчал Корнелиус, тасуя колоду. — Не могу сосредоточиться. Финч снова завел речь о Филлиппе с Вероникой за завтраком. 
— Эх, сочувствую, старина… — неловко потупился Конрад.
— Спрашивал о том, любили ли они кашу, и высказал мысль, что если нет, то отчего он, мол, обязан ее любить.
— Вот шельмец! — поддержал друг.
— А что я могу ему сказать? Я ж и не помню уже, любили ли они кашу. Я вообще мало что о них помню. Ты же знаешь, что мы с Филлиппом были в ссоре, и я перебрался сюда только после того, как…
— Как их забрала буря, да, помню.
— Сколько времени прошло, подумать только… десять лет…
— Одиннадцать, — уточнил Конрад.
— Ну да. Ты помнишь тот день, когда я въехал?
— Еще бы… — хмыкнул Конрад, пыхнув трубкой. — Это был тот еще цирк. Присцилла Поуп едва весь дом не перевернула от ярости, когда узнала, что у мальчишки есть дедушка, и квартирка ваша даже и не думает опустевать.
Корнелиус покивал.
— Опустевшая квартира… — угрюмо сказал он. — Как сейчас, помню: зашел впервые в квартиру, увидел Финча в своей детской кроватке и испугался: такой кроха, и мне его воспитывать…
Конрад покачал головой.
— Его ведь мадам Шпигельрабераух принесла на следующий день после твоего приезда. Он у нее на попечении был с момента, как Филлипп с Вероникой сгинули в буре…
— Значит, она принесла? — едва слышно проговорил Корнелиус, неожиданно резко глянув на Конрада, и тот вздрогнул: он и сам понял, что проговорился. — Занятно… Что еще ты помнишь о том дне?
В глазах Конрада проявился ужас.
— О, я вижу, ты все понял, не так ли? — спросил, тасуя колоду, старик. — Ты знаешь, кто я.
— Корнелиус…
— Не совсем…
Конрад Франки одними губами произнес:
— Птицелов…
Корнелиус Фергин кивнул.
— Я знаю, что ты подглядывал, когда сюда приходил мой старый компаньон. Ты стоял у этого окна и наблюдал за двором. Теряешь навык — занавески тебя выдали…
Губы Конрада Франки задрожали.
— Как я здесь оказался? — спросил Корнелиус.
— Я не знаю…
— Кто такой Финч?
— Твой внук.
— Не-е-ет, — протянул Корнелиус. — Филлипп ведь не мой сын. И соответственно, Финч не может быть моим внуком. Говори!
— Я не знаю, клянусь! 
— Кто жил в двенадцатой квартире до меня? Ты ведь в этом доме с самой войны прозябаешь… Ты должен знать.
— Там жил писатель. Филлипп Фейрвел. А потом поселилась и Вероника. Они жили там вдвоем, а потом родился мальчик. Вскоре они сгинули в буре и появился ты.
— Значит, что-то все же было правдой… Почему она меня сюда заманила?
— Я…
— Зачем всучила мне мальчишку?
Конрад покачал головой.
— Я ничего не знаю! Она просто сказала мне, чтобы я… присматривал. Я должен был быть твоим другом!
— Не лги, Конрад! Ты должен был наблюдать, смотреть в оба — не проявятся ли признаки. Ты каждый день ей докладывал? После того, как я уходил, тут же посылал отчет на седьмой этаж?
— Нет, я…
— Ты был моим тюремщиком. Что она тебе сказала? Кто я, по-твоему?
Конрад Франки отвернулся, не в силах выдержать пронзительный взгляд Корнелиуса.
— Отвечай!
— Убийца и похититель.
— И, вероятно, безумец?
— О, нет, намного хуже. Человек который прекрасно все понимает и совершает ужасные вещи, потому что это его осознанный выбор. Расчетливый, хитрый и хладнокровный.
— Сколько лести…
— Это не лесть. Это профиль. Ты ведь знаешь, чем я занимался в войну? Ловил шпионов… Мне нужно знать, что из себя представляет объект наблюдения. Особенно, если он работает на Гелленкопфа.