Один в Берлине
Обергруппенфюрера Пралля трясло от ярости, но печальная серьезность, с какой говорил советник Цотт, и его полное безразличие к собственной судьбе пока что заставляли эсэсовца сдерживаться.
— И как вы представляете себе продолжение дела, сударь? — холодно спросил он.
— Прошу вас, господин обергруппенфюрер, — воскликнул Цотт, умоляюще сложив руки, — прошу вас, освободите меня! Освободите от этого задания, которое мне совершенно не по плечу! Верните комиссара Эшериха из подвала, он тут больше на месте, чем я…
— Надеюсь, — сказал Пралль, как бы и не слыша сказанного, — надеюсь, вы хотя бы записали адреса обоих арестованных?
— Нет! Я был ослеплен собственной идеей и проявил преступное легкомыслие. Но я свяжусь с участком, они сообщат мне адреса, и мы посмотрим…
— Вот и свяжитесь!
Телефонный разговор оказался недолгим. Советник уголовной полиции сообщил обергруппенфюреру:
— Они там тоже не записали адреса. — Начальник гневно шевельнул рукой, и Цотт поспешно вскричал: — Это я виноват, я один! После телефонного разговора со мной там наверняка решили, что вопрос исчерпан. Это я виноват, что даже протокол не составлен!
— И у нас нет никакого следа?
— Никакого!
— Как же вы оцениваете свои действия?
— Прошу вас, освободите из подвала комиссара Эшериха и посадите туда меня!
На секунду-другую обергруппенфюрер Пралль просто онемел, потом, дрожа от ярости, сказал:
— Вам понятно, что я отправлю вас в концлагерь? Вы смеете предлагать мне такое, прямо в лицо, и не трясетесь и не воете от страха? Вы той же породы, что и красные, большевики! Признаете свою вину, но вроде как еще и гордитесь!
— Я своей виной не горжусь. Но готов ответить за последствия. И надеюсь сделать это без дрожи и воя!
Обергруппенфюрер Пралль презрительно усмехнулся. Он не раз видел, как под кулаками эсэсовцев люди теряют всякое достоинство. Но видел и взгляд иных замученных, взгляд, в котором и под пыткой сквозило холодное, чуть ли не насмешливое превосходство. И, памятуя об этом взгляде, он не заорал и не пустил в ход кулаки, а только сказал:
— Вы останетесь в этом кабинете впредь до моих распоряжений. Сперва я должен доложить наверх.
Советник уголовной полиции Цотт согласно кивнул, и обергруппенфюрер Пралль удалился.
Глава 46
Комиссар Эшерих вновь на свободе
Комиссар Эшерих вновь при исполнении. Списанный в покойники вновь воскрес, вышел из застенков гестапо. Слегка побитый и помятый, он опять сидит за своим письменным столом, а коллеги спешат выразить ему сочувствие. Они всегда в него верили. Все бы сделали, что в их власти. «Только вот, понимаешь, если высшее руководство кого-то не жалует, наш брат уже ничего сделать не может. Разве что лапы себе обожжет. Да ты и сам все знаешь, все понимаешь, Эшерих».
Эшерих твердит, что все понимает. Кривит рот в усмешке, которая выглядит неловкой, вероятно, потому, что Эшерих не научился пока улыбаться щербатым ртом.
Лишь две речи по случаю его возвращения на службу произвели на него впечатление. Одну произнес советник Цотт.
— Коллега Эшерих, — сказал он. — Меня не отправляют в бункер на ваше место, хотя я заслуживаю этого в десять раз больше, чем вы. Не только из-за допущенных мной ошибок, но еще и потому, что по отношению к вам я вел себя по-свински. Оправдывает меня только одно: я верил, что вы работали плохо…
— Не стоит так говорить, — ответил Эшерих со щербатой усмешкой. — В деле Домового до сих пор плохо работали все, вы, я, все. Забавно, но мне вправду очень хочется познакомиться с человеком, который своими открытками навлек на окружающих столько бед. Странный он тип, должно быть…
Он задумчиво посмотрел на советника уголовной полиции.
Тот протянул ему свою архивно-желтую руку.
— Не думайте обо мне слишком плохо, коллега Эшерих, — тихо сказал он. — И вот еще что: я разработал новую теорию насчет того, что преступник как-то связан с трамваями. Вы все найдете в материалах дела. Пожалуйста, не забывайте ее совсем в своих дальнейших разысканиях. Буду счастлив, если хотя бы одно из моих соображений окажется правильным! Прошу вас!
Засим советник уголовной полиции Цотт ушел в свой отдаленный, тихий кабинет, думая уже только о собственных теориях.
Со второй знаменательной речью выступил, разумеется, обергруппенфюрер Пралль.
— Эшерих, — сказал он приподнятым тоном. — Комиссар Эшерих! Вы ведь хорошо себя чувствуете?
— Очень хорошо! — отвечал комиссар. Он стоял за письменным столом, невольно в стойке «руки по швам», как привык в камере. И сколько ни боролся с собой, дрожал всем телом. Взгляд его был устремлен на начальника. Перед этим человеком он испытывал только страх, безумный страх, поскольку тот в любую минуту мог снова упечь его в подвал.
— Ну, коль скоро вы чувствуете себя очень хорошо, Эшерих, — продолжал Пралль, вполне сознавая воздействие своих слов, — значит, можете и поработать. Или нет?
— Могу поработать, господин обергруппенфюрер!
— А раз можете поработать, Эшерих, значит, можете и схватить Домового! Ведь можете?
— Так точно, господин обергруппенфюрер!
— В кратчайшие сроки, Эшерих!
— В кратчайшие сроки, господин обергруппенфюрер!
— Вот видите, Эшерих, — благосклонно произнес обергруппенфюрер Пралль, наслаждаясь страхом подчиненного, — как замечательно действует небольшой отдых в бункере! Вот такими я люблю своих людей! Вы уже не чувствуете огромного превосходства надо мной, господин Эшерих?
— Никак нет, господин обергруппенфюрер, никак нет. Слушаюсь, господин обергруппенфюрер!
— Не считаете уже, что вы в гестапо самый хитрый, а все остальные дерьмо собачье! Больше вы так не считаете, Эшерих?
— Так точно, никак нет, господин обергруппенфюрер!
— Учтите, Эшерих, — продолжал обергруппенфюрер Пралль, шутливо, но чувствительно щелкнув испуганно отпрянувшего Эшериха по носу, — если вы снова почувствуете себя большим умником, или начнете самоуправствовать, или решите, что обергруппенфюрер Пралль круглый дурак, своевременно меня известите. Тогда я сразу, пока не стало совсем уж худо, отправлю вас на отдых в подвал. Ясно?
Комиссар Эшерих молча смотрел на начальника. Теперь и слепой бы заметил, как он дрожит.
— Что ж, Эшерих, вы сообщите мне своевременно, если вдруг почувствуете себя большим умником?
— Так точно, господин обергруппенфюрер!
— Или если работа застопорится, чтобы я вас слегка поторопил?
— Так точно, господин обергруппенфюрер!
— Прекрасно, в таком случае мы договорились, Эшерих!
Высокий начальник вдруг, совершенно неожиданно, протянул униженному руку:
— Я рад, Эшерих, что вы снова при исполнении. Надеюсь, мы снова будем отлично сотрудничать. Итак, что вы намерены предпринять?
— Добуду у сотрудников участка на Ноллендорфплац точное описание преступника. Наконец-то мы получим словесный портрет! Тот, кто допрашивал задержанных, возможно, и фамилию вспомнить сумеет. Кроме того, продолжу поисковую операцию, начатую коллегой Цоттом.
— Отлично, отлично. Для начала, во всяком случае. Жду от вас ежедневного доклада.
— Слушаюсь, господин обергруппенфюрер!
Таков был второй разговор по возвращении на работу, который произвел на комиссара уголовной полиции Эшериха неизгладимое впечатление. В остальном, когда щербина во рту была ликвидирована, пережитое стало внешне незаметно. Коллегам даже показалось, что Эшерих держится теперь намного любезнее. Ведь он напрочь утратил тон насмешливого превосходства. И уже ни на кого не мог смотреть свысока.
Комиссар Эшерих работает, собирает сведения, проводит допросы, составляет словесные портреты, читает материалы, звонит по телефону — работает так же, как всегда. Но хотя по нему ничего не заметно и хотя он надеется однажды снова говорить с начальником, с Праллем, без дрожи, Эшерих знает, что прежним уже никогда не станет. Теперь он всего лишь машина и выполняет рутинную работу. Вместе с чувством превосходства пропала и радость от работы: питательной почвой для его успехов было самомнение.