Один в Берлине
— Но сперва гоните пять марок.
— Пять марок! — проворчал Баркхаузен, однако ж не осмеливаясь открыто возразить этому здоровенному лбу в коричневой рубашке. — Пять марок! Ишь повадились, ребята, сорить моими деньжатами! — Он принялся искать пятимарковую купюру.
Парень из гитлерюгенда жадно смотрел на пачку денег в руке Баркхаузена.
— Я на трамвай потратился, — сказал он. — И потом, как по-вашему, сколько времени ушло, чтоб добраться к вам с западной окраины?
— А твое время дорого стоит, да? — Баркхаузен никак не мог найти нужную купюру. — С западной окраины, говоришь? Быть такого не может! Какой такой запад? Небось центр? Так, поди, вернее будет?
— Ну, если Ансбахерштрассе не на западе, то…
Парень осекся, но слишком поздно. Успел проболтаться. Баркхаузен мигом спрятал деньги.
— Спасибочки! — насмешливо хохотнул он. — Больше тебе незачем тратить свое драгоценное время. Я и без тебя обойдусь. Поеду, пожалуй, на метро до площади Виктория-Луизаплац, а?
— Со мной этот номер не пройдет! Так нельзя! — Сжав кулаки, гитлерюгендовец шагнул к Баркхаузену. Темные глаза сверкали от злости. — Я потратился на дорогу, я…
— Потратил свое драгоценное время, знаю-знаю! — засмеялся Баркхаузен. — Мотай отсюда, сынок, за глупость положено платить! — Он вдруг опять разозлился. — Ну, чего стоишь? Хочешь прямо тут, в моей комнате, намять мне бока? Жми отсюда, или сам будешь орать во всю глотку!
Он бесцеремонно вытолкал разъяренного парня из комнаты и захлопнул за ним дверь. И всю дорогу, пока они не вышли из вагона метро на Виктория-Луизаплац, сыпал то насмешливыми, то злобными замечаниями по адресу этого юнца, который не отходил от него ни на шаг, но, хоть и бледный от ярости, ни словом не ответил на все его колкости.
Когда они поднялись из метро на площадь, парень вдруг припустил рысцой и далеко опередил Баркхаузена. Тому пришлось рвануть за ним во всю прыть: он не хотел давать мальчишкам много времени на разговор. Потому что был не вполне уверен, чью сторону примет Куно-Дитер — отца или этого щенка.
Оба и в самом деле стояли у одного из домов на Ансбахерштрассе. Гитлерюгендовец что-то с жаром доказывал Куно-Дитеру, а тот, опустив голову, слушал. Когда Баркхаузен подошел, курьер отступил шагов на десять, позволив им потолковать наедине.
— Ты вообще о чем думаешь, Куно-Дитер? — сердито начал Баркхаузен. — Подсылаешь ко мне всяких бесстыжих типов, которые первым делом требуют денег!
— Даром только сыр в мышеловке бывает, папаша, — спокойно ответил Куно-Дитер. — Сам знаешь. Мне вот тоже охота узнать, сколько я зашибу на этом дельце, все ж таки на дорогу потратился…
— У всех одна песня, придумали бы что-нибудь новенькое! Не-ет, Куно-Дитер, сперва расскажи отцу по порядку, что происходит здесь, на Ансбахер, тогда и увидишь, сколько отец тебе отстегнет. Он не скупердяй какой, просто терпеть не может, когда на него наседают!
— Не-а, папаша, не пойдет, — сказал Куно-Дитер. — Опасаюсь я, что ты после забудешь про оплату… про денежки то есть. Оплеухи-то у тебя всегда наготове. А ведь ты уже срубил на этом дельце кучу денег и небось еще зашибешь, так я думаю. А я целый день за тебя надрываюсь не евши, так что хочу видеть свои деньжата. По-моему, полсотни марок…
— Полсотни! — Баркхаузен чуть не задохнулся, услышав это наглое требование. — Щас скажу, сколько я тебе дам. Пятерку, ту самую пятерку, которую требовал этот вот дылда, и будь доволен! Я не таковский, но…
— Не-а, папаша. — Голубые глаза Куно-Дитера упрямо смотрели на Баркхаузена. — Ты на этом дельце гребешь деньги лопатой, а ишачу-то я — за паршивые пять марок, ну уж нет, нашел дурака, ни фига тебе не скажу!
— Больно надо! — рассмеялся Баркхаузен. — Что хлюпик наш в этом доме сидит, я и так знаю. А остальное сам выясню. Катись домой, мамаша тебя накормит! И заруби себе на носу, родного отца так просто не обдурить! Ишь герои нашлись!
— Тогда я поднимусь наверх, — решительно объявил Куно-Дитер, — и скажу хлюпику, что за ним следят. Сдам тебя с потрохами, папаша!
— Ах ты, засранец! — рявкнул Баркхаузен, занося кулак.
Но мальчишка уже бежал прочь и нырнул в боковой вход. Баркхаузен кинулся следом, через двор, и догнал его в заднем флигеле возле лестницы. Одним ударом свалил на пол и принялся пинать ногами. Все почти точь-в-точь как он недавно воображал себе на диване, только вот Куно-Дитер не орал, а яростно брыкался. Отчего Баркхаузен еще больше рассвирепел. И вполне осознанно бил мальчишку кулаком по лицу и пинал ногами в живот.
— Вот тебе, вот, получай, гаденыш! — пыхтел он. Глаза словно заволокло красным туманом.
Внезапно кто-то налетел на него сзади, крепко схватил за плечо. А еще кто-то вцепился в ноги. Баркхаузен поспешно оглянулся: гитлерюгендовец, нет, целая шайка, подростки, четверо или пятеро, повисли на нем. Пришлось оставить Куно-Дитера и обороняться от сопляков: каждого по отдельности он мог бы свалить одной рукой, но все скопом они представляли серьезную опасность.
— Ах вы, трусы паршивые! — крикнул он и ударил спиной о стену, чтобы стряхнуть мальчишку, повисшего сзади. Но парни сбили его с ног, повалили на пол.
— Куно! — Он задыхался. — Помоги отцу! Эти трусы…
Куно, однако ж, отцу не помог. Кое-как встал и первым врезал Баркхаузену по физиономии.
Из груди Баркхаузена вырвался протестующий рык, переходящий в глухой стон. А потом он катался по полу, стараясь, чтобы облепившие его мальчишки бились о ступеньки и стены, чтобы ушибались побольнее и дали ему шанс опять подняться на ноги.
Теперь слышались только хриплые стоны дерущихся, глухой стук ударов, шарканье ног… Дрались молча и яростно.
Старая дама, спускавшаяся по лестнице, остолбенела от ужаса, увидев внизу свирепое побоище. Вцепилась в перила, беспомощно закричала:
— Как вам не стыдно! Прекратите сейчас же! У нас приличный дом!
Ее фиолетовая накидка заколыхалась. Наконец она решилась и испустила ужасный вопль.
Мальчишки отцепились от Баркхаузена и исчезли. А он, сидя на полу, бессмысленно глядел на старую даму, потом прохрипел:
— Ох и бандиты! Набросились на старого человека, и родной сын с ними заодно!
На крик старой дамы несколько дверей распахнулись, испуганные соседи высыпали на площадку и теперь перешептывались, посматривая на сидящего.
— Они дрались! — пискнула фиолетовая старушка. — Устроили драку у нас, в приличном доме!
Баркхаузен очухался. Если Энно Клуге обретается здесь, ему, Баркхаузену, самое время смыться. Клуге может появиться в любую минуту, любопытно ведь посмотреть, что тут за шум.
— Я просто маленько вздул сынишку, — с ухмылкой пояснил Баркхаузен безмолвным жильцам. — Чтоб не лез в бутылку. Теперь все в порядке. В полном ажуре.
Он встал и зашагал через задний двор снова на улицу, на ходу отряхнувшись и заново повязав галстук. Подростков, понятно, и след простыл. Ладно, погоди, Куно-Дитер, нынче вечером узнаешь, почем фунт изюма! Драться с родным отцом, первым дать ему по физиономии! Никакая Отти на свете тебя не спасет! Не-ет, он и с ней поквитается за этого змееныша, которого она ему в гнездо подсунула!
Пока Баркхаузен наблюдает за домом, злость на Куно-Дитера кипит все сильнее. Но вконец он стервенеет, когда обнаруживает, что во время драки сопляки вытащили у него из кармана все деньги. Только и осталось что несколько марок в кармане жилетки. Вот сволочи, чертово племя, надо же так его облапошить. Он бы с удовольствием сию же минуту ринулся на поиски, чтоб хорошенько их отметелить и отобрать деньги!
И вправду порывается бежать.
Однако одумывается: уходить-то никак нельзя! Надо торчать здесь, иначе и пять сотен уплывут мимо кармана! Ясно же: от сопляков он свои денежки никогда не получит, стало быть, надо хотя бы эти пять сотен спасти!
Совершенно опустошенный жгучей яростью, он заходит в маленькое кафе и оттуда звонит комиссару Эшериху. Потом возвращается на свой наблюдательный пост и нетерпеливо ждет Эшериха. Ах, как же ему грустно! Столько усилий — и всё без толку, всё против него! Другие за что ни возьмутся — и во всем удача, к примеру, хоть Энно этот, мелкая сошка, а ведь и бабу с большими деньгами заполучил, и отличный магазинчик или вот на лошадь поставил — и выигрыш в кармане… А он! Чем бы ни занялся, все псу под хвост. Сколько сил на эту Хеберле положил, радовался, что в кармане завелось маленько деньжат, — и на тебе, их уже как не бывало! Давешний Розентальшин браслет — тю-тю! Ловкий взлом, целый магазин белья — тю-тю! За что ни возьмется, все ни к черту, все наперекосяк.