Мы вернемся осенью (Повести)
Коротко пророкотал автомат. Баландин перестал грести, вскинул винтовку и выстрелил в их сторону.
— У него «тозовка», — обернулся к Виктору Сергей. — Я по лодке очередь дам.
— Нет! Отсекай его от берега!
Снова прогремела резкая дробь, пули вспороли воду перед носом баландинской лодки. Он бросил винтовку и стал торопливо табанить веслом.
— Хорошо! Следи за ним! — крикнул Виктор.
Он сделал крутой вираж и заглушил мотор. «Казанка», снижая ход, шла теперь прямо на Баландина. Тот успел сделать еще два выстрела. Рядом с Виктором взвизгнула рикошетом пуля, и в этот момент «казанка» ткнулась в борт лодки беглеца.
— Не стреляй! — крикнул Виктор, видя, что Сергей поднимает автомат. Схватив весло, почти без замаха, он коротко и сильно рубанул им Баландина по голове. Тот обмяк и повалился на дно лодки. Виктор прыгнул следом, заломил ему руки за спину, надел наручники. Подняв голову, он увидел, что «казанка» отходит в сторону.
— Ты что — не видишь? — раздраженно бросил он Сергею, так и сидевшему с автоматом на коленях.
Тот потянулся, как во сне, рукой к борту и вдруг, не вставая, повалился ничком.
— Что с тобой? Сергей! Сергей!
Виктор зацепил «казанку» веслом, перетащил в нее Баландина, бросил туда винтовку, продукты, прыгнул сам. Какое-то мгновение смотрел на оставленную лодку, затем махнул рукой — не до нее. Он перевернул Сергея, усадил на дно. Тот был в сознании и тихонько постанывал. Болоньевая куртка испачкана кровью. Пиджак, щегольская жилетка, белая рубашка — все было в крови. Стащив с себя рубашку и кое-как перевязав Сергея, Виктор сел на корму и завел мотор.
Глава шестая
В Куюмбе третий день мела пурга, и сколько Самарин ни уговаривал мужиков — никто не соглашался ехать с ним в Усть-Камо. Он квартировал у старика Дюлюбчина. По вечерам Дюлюбчин собирал знакомых и, достав из кисета письмо от Иркумы, полученное им с оказией две недели назад, просил Самарина прочесть, что пишет внучка, — сам он был неграмотным. Самарин был зол — уходило дорогое время. В этот вечер он, дочитав письмо, раздраженно вернул его старику:
— На! И не лезь ты ко мне с ним, за ради Христа! Восьмой раз читаю!
— Ничего, — сладко жмурясь и пряча письмо в кисет, проговорил Дюлюбчин. — Язык не сломал. Я тебе за это белку дам. Ты читать не любишь, я знаю. Ты пушнину любишь. Ты мне письмо прочитаешь — я тебе белку дам. Тебе хорошо будет — и мне хорошо будет.
Мужики захохотали. Самарин, обиженный намеком, пошел в угол к бочке, зачерпнул воды. Поглядел в окно.
— Мужики, а метель-то вроде стихает.
В это время распахнулась дверь. Вошел Пролетарский.
— Подними руки, Самарин!
— Николай, ты? Ты что?
Пролетарский деловито обыскал, вытащил у него из-за пазухи пакет, осмотрелся.
— Где его имущество?
Дюлюбчин, ничего не понимая, показал рукой:
— Вон его мешки, — и опасливо посмотрел на Самарина.
Кивнув в сторону узлов, Пролетарский спросил у Самарина:
— Что там в них?
— Личные вещи! — с вызовом бросил Самарин и, увидев, что Пролетарский двинулся к мешкам, крикнул: — Не смей трогать! Не имеешь права обыскивать! Ты не у себя в милиции. И я тебе не кто-нибудь. За незаконный арест уполномоченного исполкома и обыск отвечать будешь.
Он попытался помешать ему. Пролетарский, глядя на Самарина, громко произнес:
— Граждане, кто согласится быть понятым?
Поднялись двое.
— Развяжите мешки и посмотрите, что в них.
Не глядя на Самарина, понятые подошли к мешкам и неловко стали их развязывать. Пролетарский тем временем разворачивал пакет.
— Мужики, да здесь соболя! — удивленно воскликнул один из понятых.
— И деньги, — добавил Пролетарский, рассматривая содержимое пакета. Он подошел к Самарину. — Одевайся!
— Голому одеться — только подпоясаться, — нахально улыбнулся Самарин и, понизив голос, добавил просительно: — А может, все-таки поговорим?
— Обязательно, — кивнул Пролетарский, — по дороге.
...Они ехали весь день. К вечеру остановились в зимовье возле Безымянного мыса. Пролетарский, не спавший несколько дней, связал Самарина, усадил его на топчан, сел рядом у окна и закрыл глаза, с наслаждением вытянув ноги.
— Боишься, что сбегу, — усмехнулся Самарин.
— Боюсь, — не открывая глаз, ответил Пролетарский.
— Опасного преступника поймал. Орден заработаешь — не иначе, — продолжал Самарин.
Ответа не последовало.
— Развяжи меня! — внезапно закричал Самарин. — Мне холодно, развяжи, говорю. Слышишь, ты? Меня от холода трясет, ты можешь понять или нет?
— Приедем в Байкит — тебя не так затрясет.
— А что ты меня пугаешь? Кто мне там что скажет? Ты? Плевал я на тебя! Ты мне мстишь. Потому что завидуешь. Если бы не ты, я бы уже был далеко. Я бы жил, понимаешь? Жи-ил! А ты обречен. В этой дыре, в этой грязи... И ты ненавидишь меня за то, что у тебя не хватило смелости, сил уехать, бросить все это! Ты мстишь!
— Куда ты пошел в ночь перед отъездом? — не открывая по-прежнему глаз, равнодушно спросил Пролетарский, когда Самарин умолк.
— Что? Не помню. Не знаю. Не скажу!
— Куда ты пошел в ту ночь? — настойчиво повторил Пролетарский, выделяя каждое слово.
— Ну, к Козюткину, тебе-то что? — буркнул после некоторого молчания Самарин.
— Что ты делал у него?
— А тебе-то какая разница? — Самарин ядовито усмехнулся. — Ты же меня с поличным захватил. Мало?
— Что ты делал у него?
— Ничего я не делал, успокойся. Его дома не было. Я вернулся, собрался и уехал.
— Ты врешь.
— Ну, это как угодно, — пожал плечами Самарин.
— В ту ночь, когда ты уехал, в Байките сгорела школа-интернат. Погибло девятнадцать ребятишек...
— Иркума!
В дверях зимовья стоял Дюлюбчин. Он слышал последнюю фразу Пролетарского.
— Ах, вон что ты мне шьешь! — протянул изумленно Самарин. — Какая школа... При чем тут я? Ну, нет, брат, не выйдет. Не докажешь!
— Задержанный Козюткин показал, что в тот вечер, когда загорелась школа, он находился дома. Спал до утра. Где ты был вечером?
— Да откуда мне знать, когда она загорелась? Ну, ладно. Я не был у Козюткина. Но я не поджигал школы. Я ничего не поджигал. Зачем мне это? Мне ничего не нужно было, кроме одного...
— Хапнуть побольше и уехать подальше, — жестко закончил Пролетарский. — И не надо было философию наворачивать — я эти сказки слыхал. Только для чего ты заставил Козюткина выписать керосин для школы? С чего такая забота перед отъездом?
— Керосин? Какой керосин? — удивился Самарин — и вдруг запнулся. — Керосин...
— Ну? — Пролетарский впился взглядом в него. — Ну? Чья работа? Не твоя?
Самарин потерянно смотрел куда-то в угол.
— Вот так-то, — удовлетворенно кивнул Пролетарский. — Теперь ясно.
— Что тебе ясно? — покачал головой Самарин. — Я ничего не жег, я никого не убивал. Я действительно вор. Мелкий вор. Воришка. Воробей. А ты меня в стервятники записал...
Он с надеждой поднял голову, торопливо заговорил:
— Николай, отпусти меня! Погоди, не перебивай... Отпусти меня, ну, скажи, что не нашел... сбежал там или что... Бери все это барахло, сдай, куда положено, раз ты такой... Слушай! Я тебе за это скажу, кто поджег, как все это было. Я все понял!
— Ты хочешь сказать, что кто-то попросил тебя... распорядиться... насчет керосина?
— Вот! Во-от! — Самарин умоляюще смотрел на собеседника. — Ты тоже понял? Это совершенно меняет дело.
— А для тебя-то что меняет? — угрюмо спросил Пролетарский.
— Но я же не убийца! Я же не знал! — рванулся к нему Самарин.
— Ты — вор, помогавший убийцам, — холодно ответил Пролетарский. — А знал ты или не знал — это суд еще будет разбирать. Не волнуйся, лишнего не получишь, — получишь свое. Каждый получит то, что ему причитается.
— Дурак! Кретин! Тогда ты ничего не докажешь. Я буду молчать, и ты ничего не докажешь. Отпусти меня — всех назову!