Шведская сказка

- Это правда, солдат? – Веселов не отводил взгляда от капрала.
- Да сами скоро увидите, ваш бродь. Ден через пяток к нам пожалуют. За расчетом. – Усмехнулся горько Ахромеев.
Прав был старый солдат. Утром пятого дня прискакал адъютант полковой, прапорщик Шарф. С коня не сходя, прокричал:
- К вечеру ожидайте командира полка, господин капитан. Они отобедают с господином Сташевским, и к вам прибудут-с. – Ускакал тотчас.
- Вот еще одна гнида! – в сердцах сплюнул Ахромеев, стоявший рядом с капитаном.
- Что так? – поинтересовался Веселов, даже не одергивая солдата за ругань в адрес офицера.
- Сами увидите, ваш бродь. – уклончиво отвечал капрал.
- Откуда поедут-то?
- Да вона, - показал рукой Ахромеев, - вона, за тем лесочком, пригорочек будет. Там и есть усадьба главная барина нашего Сташевского. Как пыль увидим на дороге – знамо едут!
Часам к шести показался кортеж. Впереди, в двух открытых каретах важно ехали Трубицын со Сташевским. Каждый в своей. Адъютант крутился рядом верхами. За каретами тянулись какие-то брички и подводы. Всего штук двадцать.
Рота выстроилась вдоль дороги. Карабинеры почистились, привели в порядок амуницию. Веселов сам прошел вдоль строя, все проверил. Встал на правый фланг, рядом с Ахрамеевым. Тот пояснял:
- За барами брички идут. В первой лекарь полковой. А там приказчики Сташевского едут. Они самые и есть кровопийцы. Сщас брехать будут. А вон и кат полковой едет. От, зверюга! И кобылу с собой везет.
- Какую кобылу? – не понял капитан.
- На которой шкуру с нас спускать будет. Кому сколько достанется. Кого в гроб сразу, а кто отлежится еще. – Веселов передернул плечами. Не по себе стало.
- И тебя били? – спросил.
- А то как же! И сегодня видать не минует.
- За что?
- За убытки командирские. Плохой спрос, дескать, с солдат наших у меня.
- А на телегах что везут?
- На телегах припасы разные. Бутылки винные. И повара с ними, песенники, оркестр. Музыку наш барин любит слушать. После криков людей истязаемых – опустил голову капрал.
То, что происходило после, Веселов вспоминал всегда, как во сне. Он подошел к карете, рапортовал четко. Трубицын нехотя принял доклад, даже не потрудившись спуститься к своему офицеру. Приблизился Сташевский, окруженный своими приказчиками.
- Список готов, Сергей Васильевич!
Командир полка важно кивнул головой:
- Передайте адъютанту! Он разберется. – Тут же подскочил прапорщик, принял бумагу. Пробежал глазами быстро. Потом достал из кармана мундирного что-то свое, сверялся. Кивнул удовлетворенно:
- Разрешите начинать, господин полковник?
Трубицын покачал головой согласно. Прапорщик повернулся к Веселову:
- У вас, господин капитан, ныне десять, нет одиннадцать человек, наказуемых. Потрудитесь выделить караул.
Веселову кровь ударила в голову, он шагнул было вперед, опустив руку на эфес сабли, хотел сказать что-то, да не успел. За спиной громкий голос раздался Ахромеева:
- Ваш бродь! Дозвольте, я распоряжусь. А то вы наших порядков еще не ведаете.
Капитан внезапно остановился, как вкопанный. Кивнул машинально, и обернулся назад. Старый капрал смотрел строго и торжественно ему в глаза, шепнул чуть слышно, но твердо:
- Не надо. – И не дожидаясь, повернулся сам к роте, зычно крикнул. – С правого флангу, десять человек, шаг вперед. Марш! Взять кобылу. А ну бегом!
Карабинеры выскочили из строя, побежали к телегам и возвратились назад таща на плечах толстенную деревянную колоду и козлы. За ними неторопливо шел широкоплечий полностью выбритый мужик в красной рубахе. Через плечо у него была переброшена длиннющая плеть, которая волоклась за ним по дорожной пыли. В другой руке палач нес бутылку водки.
Веселов проводил их взглядом, потом посмотрел на прапорщика-адъютанта. Шарф с усмешкой, но пристально наблюдал за ротным. Поймав его взгляд, отвел глаза в сторону, пожал плечами, и направился к тому месту, где устанавливали кобылу. Через плечо бросил:
- Привыкайте, господин капитан. Служба-с.
Прямо на дороге солдаты сбросили с плеч козлы и на них установили кобылу. Она представляла из себя толстенную деревянную колоду, длиннее человеческого роста, и в пол-аршина шириной. На одном из концов ее был вырез для шеи, и два по бокам – для рук. Неподалеку прогуливался палач, поигрывая плетеным кнутом, и непрестанно вытирая рукавом струящийся по лицу и выбритой голове пот. Бутылка с водкой была заботливо поставлена в траву под деревом.
 
Прапорщик решил, что приготовления закончены, и достал несколько бумажек из кармана, заглянул в них мельком и выкрикнул:
- Девятов! – потом посмотрел в одну бумагу, затем в другую, кивнул удовлетворенно. – Двадцать ударов!
Приговоренного солдата двое других вывели из строя. Ноги у него подгибались, и карабинерам пришлось почти тащить несчастного к месту казни. После сорвали с него мундир, рубаху нательную, и, заголив таким образом, прислонили к кобыле. Теперь руками он обхватывал колоду, а его запястья были схвачены сыромятным ремнем. Шею, равно и ноги, также привязали. Обреченный что-то тихо голосил. Прапорщик кивнул палачу.
Тот стоял шагах в десяти от кобылы, прищурился и стал медленно приближаться. Кнут тащился по пыли между его ног. Подойдя поближе, его рука взметнулась, в воздухе раздался свист, а затем удар… Из груди несчастного истязаемого раздался глухой стон.
Первый удар был нанесен с правого плеча по ребрам под левый бок. Второй, так же крест накрест, слева направо. Кнут сразу же глубоко прорубил кожу, и палач левой рукой смахнул с него полную горсть крови. После удары ложились вдоль и поперек спины. Осужденный сначала стонал, но на третьем или четвертом ударе смолк. Его спина превратилась в один сплошной кусок рубленного окровавленного мяса. Отсчитав двадцать ударов, палач отвернулся безразлично к своей жертве и направился в тень. Взяв штоф с водкой, он сделал несколько больших глотков. Веселов вдруг подумал про себя:
- Как омерзительно у него дергается кадык! Как воду хлещет в жажду великую.
Пока палач взбадривал себя водкой, наказанного отвязали, оттащили и усадили на траву, придерживая. Подошел лекарь и сунул ему под нос пузырек. Солдат очухался и замотал головой. Ему накинули на спину мундир и отпустили. Медленно он повалился на бок. Адъютант выкрикнул следующего:
- Власов! Двадцать ударов! – потащили следующего. И все повторилось.
- Игнатов! Тридцать ударов! – и снова свист кнута, и снова хлесткий звук удара.
- Эх, нет для нас Бога на небе и царицы в Петербурге. – Пробормотал Ахромеев стоящий подле капитан. Веселов взглянул на него. Старый капрал ненавидяще смотрел на происходящее. Из-под прищуренных век выкатилась одинокая слеза, проползла по морщинистой щеке и утонула в густой щетине поседевших усов.
- Почему одним двадцать, другим тридцать? – спросил капитан побелевшими губами.
- Кому первый раз, тем двадцать. Остальным – больше. – Глухо ответил Ахрамеев. – После семидесяти уже мало, кто выживает.
Еще троим было выдано по тридцать ударов, двоим по пятьдесят, двоим по семьдесят. Когда били последних, лекарь останавливал казнь, их отвязывали, давали полежать очухаться, а после все продолжалось. Последним прапорщик выкрикнул Ахромеева и число:
- Пятьдесят!
Капрал встряхнул головой, сам скинул мундир и рубаху, перекрестился и широко шагнул к кобыле. На мгновение остановился, глянул прямо в глаза адъютанту, сплюнул длинно под ноги и охватил колоду руками:
- Вяжите!
Прапорщик подошел ближе, с интересом заглянул в лицо капрала. Тот закрыл глаза и стиснул зубы. Усмехнулся Шарф:
- В следующий раз получишь сотню. Сдохнешь, пес! – и кату, - Взгрей-ка его хорошенько, Архип. Но не до смерти. Еще успеется.
Палач кивнул согласно и стал медленно приближаться. Рубаха промокла от пота и прилипала к спине. Он был уже сильно пьян, но на ногах держался крепко. Рука не дрожала.
Ахромеев потерял сознание лишь в конце. Солдаты бережно отвязали капрала и также осторожно перенесли на траву. Экзекуция была окончена.