Александровскiе кадеты. Смута (СИ)
Был назначен «переходный период», однако магазины и лавки опустели много раньше — население дружно кинулось скупать всё подряд, пока деньги ещё имели хождение; торговцы, однако, столь же дружно товар стали прятать. Финки-молочницы демонстративно опорожняли бидоны прямо на мостовые; был отдан приказ таковых задерживать, после чего молочницы немедля исчезли, как испарились.
Продукты теперь свозились на центральные склады, возле которых пришлось поставить многочисленную и хорошо вооружённую — вплоть до пулемётов — охрану.
В оную-то охрану и выдвинули батальон комиссара Жадова, коему было поручено «временно исполнять обязанности командира». Сам Жадов уже носил форму начдива, с двумя ромбами на петлицах, и по-прежнему числился «начальником формирующейся 15-ой стрелковой дивизии», однако о ней так ничего никто и не ведал.
Ирини Ивановне достались форменные полушубок, френч (пуговицы срочно перешили на «женскую» сторону) и три квадрата, что соответствовали командиру батальона.
Обозы к центральным складам походили тоже только с охраной. Ломовики, мрачные и неразговорчивые, кое-как, нехотя подгоняли подводы; грузчики, столь же угрюмые, нехотя их разгружали.
— Эй, товарищи! — попытался на второй день обратиться к ним Жадов. — Чего такая грусть-тоска? Чего невеселы?
Ответом стало неразборчивое бурчание и хмурые взгляды исподлобья.
— Михаил, оставьте их, — тихонько посоветовала Ирина Ивановна. Рука её лежала на расстёгнутой кобуре «люгера». Маленький браунинг прятался за пазухой.
Однако Жадов лишь досадливо тряхнул головой и решительно двинулся к грузчикам. Ирина Ивановна — следом. Пальцы уже обхватили рукоять пистолета.
— Так что случилось, товарищи? — громко повторил Жадов. — Чем недовольны? Теперь всё по-справедливости будет. Буржуи, какие остались, в три горла жрать не будут.
Грузчики покидали мешки, сгрудились, лица злые.
— Ты, комиссар, говори, да не заговаривайся, — бросил один, могучего сложения, с бородой до самых глаз. — Мы тут вкалываем, муку грузим, а сами хлеба не видим.
— Это как «не видите»⁈ — возмутился Жадов. — У вас первая категория! Пролетариат, тяжёлые и особо тяжёлые работы!
— А так, — зло сплюнул бородатый. — Мы тут работаем, а свою «первую категорию» как получить? В лавках? А там ничего нет. Очереди сплошные, кто первым встал, тот и с хлебом. А кто, как мы, на работе — тем хрен с солью, да и той теперь не достать. Бабы наши пошли стоять — а там мужиков каких-то куча, да в драку все. Без хлеба и остались, а ты тут нам про «категории» рассказываешь.
— Временные неурядицы, — уверенно сказал комиссар. — Всё наладится.
— Пусть пайки прямо тут нам и выдают! — заявил бородатый грузчик. Тут он был, похоже, за старшего. — Сюда привозят и выдают! Чтобы бабам нашим по очередям не маяться!
— Разумно, — согласился Жадов. — Сообщу, куда следует.
— Во-во, — осклабился бородатый. — Сообщи. А ещё сообщи, что ежели я за смену вдвое больше хлюпика какого перетаскаю, так мне и паёк вдвое больший положен. Нет?
Комиссар замялся.
— Понимаешь, товарищ — как звать-то тебя?
— Иваном величают, — бородач выпрямился, расправил богатырские плечи, скрестил руки на широченной груди. — Иваном, по батюшке — Тимофеевичем.
— Так вот, товарищ Иван Тимофеевич. Ты вон какое большой да сильный, небось и три пуда легко поднимешь?
— Ха! Ха-ха-ха! — загоготал Иван. — Три пуда, насмешил, комиссар! Сразу видно, отродясь не таскал ты ничего тяжелее кобуры своей. Да я и четыре, и пять подниму, коль надо! Верно, братва?
Братва ответила согласным гулом.
— Так вот, ты сможешь, — терпеливо продолжал Жадов. — А парнишка молодой, мясом не обросший, что на голову тебя ниже — никогда не поднимет. Как бы ни старался.
— Ну, коль не поднимет, так ему и не положено. Вот сколько пудов перетаскает, сколько мешком уложит, такая пайка и быть должна.
Комиссар досадливо поморщился.
— Почему же не положено? Есть все хотят.
— Вот и пусть ест. На сколько наработает, на столько пусть и ест.
— Нет, товарищи, несправедливо это. Что вам, трудящимся, у которых работа тяжкая, положено больше, чем буржуям каким — это ведь справедливо?
— Справедливо, — кивнул Иван. — И промеж нас тоже должно быть по справедливости. Только я вот что тебе скажу, комиссар — в другой смене тут бывший дворянин выходит, офицер бывший. Может, и буржуй даже. Так он, хоть и впрямь на полголовы меня ниже, а пудов таскает не меньше. Лясы не точит, цигарки не смолит. Работает. Что вьюн — гнётся только, а не ломается. И я тебе скажу, комиссар — вот с ним если мне поровну достанется — это справедливо и будет. Потому что офицер тот бывший — работает. А у нас тут такие тоже есть, что норовят отсидеться-отлежаться, пока артель норму сполняет. Ну, мы их тоже учим. Вожжами пониже спины. Так что не втирай мне, комиссар, за справедливость. Справедливо — это когда мне за смену десять рублев, потому как я сто мешков перетаскал, а другому — рупь всего, потому что он едва десять передвинул. Вот и весь сказ. Раньше в лавку пришёл — всего в изобилии, только деньгу плати. А теперь? Очереди, а в самих лавках — пусто. Ладно, комиссар, хорош базарить тут. Тебе-то пайку всегда выдадут, а нам — коль норму выполним. Бывай здоров, комиссар.
Глава V.4
— Как же так? — недоумевал Жадов, когда они с Ириной Ивановной возвращались на батальонном грузовике в центр города. — Почему же так выходит?
Комиссар завозил товарища Шульц домой, на Шпалерную, после чего сам возвращался в казармы, к своим людям. Всем даже начало казаться, что оно так и будет идти, что всё вернулось на круги своя; тем более, что Южный фронт пока оставался недвижим, ни та, ни другая сторона не предпринимали решительных действий.
На стол товарищу Благоеву ложились донесения о появлении в царской ставке всё новых и новых лиц из числа известных; пробралось сколько-то членов Императорской фамилии: великий князь Константин Константинович[1], князь императорской крови Олег Константинович[2], ещё несколько молодых князей. Остальных успели по-тихому посадить под домашний арест, несмотря на требования Ленина и его группы «самым решительным образом расправиться с так называемыми „великими князьями“ и их кликой».
Но пока что это предложение не прошло, причём, как ни странно, Благоева и его группу поддержали Сталин, Бухарин, Рыков и ещё несколько человек.
«На великих князей много чего в Европе выменять можно будет» — таков был общий глас.
— Потому так и выходит, Миша, что природу людскую враз не переделаешь, — рассудительно заметила Ирина Ивановна. — Уж в этом можете мне поверить.
— С детей начинать надо, — убеждённо сказал комиссар. — Их по-новому учить. Тогда толк и в самом деле будет.
— Будет. Только детей-то надо учить так, чтобы не вышло, что в жизни одно, а на словах другое. Надо признать, когда я в корпусе преподавала, слово с делом не расходились.
— Это как же?
— Да вот так. Есть государь — хозяин земли русской. Все так и говорят. Строй — самодержавный. Никакого обмана. Земля у тех, у кого она есть по факту. Её можно купить, продать, обменять. Заводы и фабрики — у тех, за чьи деньги они построены. Как и любая избёнка. Всё хозяина имеет. На небе Бог, на земле царь. Как есть, так и говорят.
— А у нас что же, по-другому? — удивился Жадов.
— Конечно. У нас как? «Вся власть трудовому народу» и «диктатура пролетариата». А какая же это «власть народа», если приказы у нас отдаёт Центральный комитет, делегатами съезда, а отнюдь не народом, избранный?
Жадов смутился.
— Так ведь делегаты — они не народ, что ли?
— Они часть народа, Миша, — терпеливо, словно непонятливому ученику, принялась растолковывать Ирина Ивановна. — Часть, но не народ. «Народ» — это вообще такая категория… неопределенная. Вот царская семья — это народ?
— Нет, конечно! — аж вскипел комиссар. — Кровопийцы они, трутни и паразиты!