Александровскiе кадеты. Смута (СИ)
— Мы не сложим оружия, — бледный, но решительный Воронов скрестил руки на груди.
— Я сделаю всё, чтобы устроить вам выход без разоружения. Совру, если надо. Господь простит мне этот грех, надеюсь, — Ирина Ивановна широко перекрестилась. — А вы, коль выберетесь отсюда, то, как я сказала — сразу же прочь из города. На Дон, на Кубань, в Таврию.
— А что же вы, госпожа Шульц?
— А я, господин Бурмейстер, останусь здесь. Тут я сейчас нужнее.
— С ними, значит, останетесь, — тяжело взглянул тот. — С бунтовщиками. С эс-деками!..
— Это неважно, — Ирина Ивановна слегка побледнела, но голос оставался твёрд. — За себя я сама отвечу, за все прегрешения свои. Ну же, господа, хватит уже. Решайтесь.
Повисло тяжкое молчание. Октябрьский ветер еле шевелил нагие ветви — осень пришла ранняя, вся листва давным-давно опала. Серые туши облаков продавили небо, словно толстяк — тощий казеный матрас, набитый соломой.
— Хорошо, господа, — наконец решился Леонид. — Я вам верю, Ирина Ивановна. Мы оставим позиции. Но только…
— Но только выходя отсюда строем и при оружии! — поспешно перебил Иван.
Кевнарский только кивнул.
— Собирайте юнкеров, — тихо сказала Ирина Ивановна. — Я предупрежу… тех. И вернусь. И пойду с вами. Если что-то случится — умру первая.
Юнкера замялись.
— Ну, мы… тогда того?..
— Собирайте своих, — настойчиво повторила госпожа Шульц. — Пулемёты бросьте. Выходите через мост, колонной. Я вас встречу.
— Ага, мы — колонной, а нас — залпами… или очередями, — проворчал Бурмейстер, но уже больше для порядка.
— Не будет этого, — убеждённо сказала Ирина Ивановна. — Пока не будет. Пока их ещё можно уговорить. Воззвать к совести, к милосердию. Но чем дальше, тем труднее. Они попробуют кровь на вкус… и она им понравится.
И сказала она это так, что юнкера больше уже не спорили.
— Они хотят что⁈ — у комиссара Жадова, казалось, вот-вот из ушей повалит дым от возмущения. — Выйти с оружием⁈
Ирина Ивановна на миг зажмурилась. Выдохнула. И вновь открыла глаза.
— Товарищ Михаил. Это юнкера Павловского училища, «павлоны». Они не побегут, даже под шрапнелью. У них там три станковых пулемёты и я заметила не меньше пяти ручных. Полковник Иванов был прав — их позиция весьма неплоха, за водной преградой, хоть и неглубокой. Умоемся кровью, товарищ комиссар, и задачи не выполним. Пусть уходят. У врага оголится тыл. После этого «временным» останется только сдаться.
— А эти господинчики⁈
— А что они нам сделают? Пусть бегут. Я ведь знаю эту публику, преподавала таким же. Слово будут держать. Разойдутся по домам, попрячутся в имения, у кого они остались. А там… разберёмся и с эксплуататорскими классами!
— Это вы верно говорите, товарищи Ирина… насчёт эксплуататорских классов… Но эти-то, юнкеришки…
— Всё! — оборвала спор Ирина Ивановна. — Я иду к ним. Я обещала. А вы, товарищ Михаил… объясните товарищам, что это для нашей же победы. В них меньше стрелять будут.
Повернулась спиной — и пошла, твердо стуча каблучками ботиков по брусчатке. А навстречу ей, по Таврической, от задних ворот сада, двинулась толпа фигур в длинных шинелях, винтовки наизготовку.
— Отставить! — как заправский фельдфебель, скомандовала Ирина Ивановна, слегка запыхавшись. — В колонну по четыре — становись! На пле-чо! Шагом — арш!
Юнкера шагнули, дружно, в ногу, как их учили и как они умели.
Шли мимо испуганно-занавешенных окон, словно тяжёлые шторы или даже подушки могли кому-то помочь или от чего-то защитить.
Шли мимо наглухо запертых парадных, которые, однако так нетрудно будет разбить ломами или попросту подорвать гранатами, коли нужда придет.
Шли мимо провожавших их насмешливыми взглядами красногвардейцев:
— Давай, давай, белая кость! Проваливай, покуда живы!..
Однако телегу в баррикаде всё-таки откатили.
Юнкера промаршировали сквозь, не повернув голов.
Ирина Ивановна смотрела им вслед, пока колонна «павлонов» не скрылась за углом, повернув на Суворовский проспект.
— Ну, что ж вы медлите, товарищ Михаил? Проявляйте революционную инициативу и сознательность, занимайте позиции отступившего врага!
Комиссар хотел что-то сказать, хотел словно даже схватить Ирину Ивановну зачем-то за локти, но вовремя опомнился.
И его отряд на самом деле «занял позиции отступившего врага» — ровно в тот момент, когда через разобранную баррикаду одна за другой проехали три конных запряжки с лёгкими горными пушками.
С передка спрыгнул никто иной, как тот самый «полковник Иванов».
Спрыгнул ловко, легко, по-молодому.
— Что здесь происходит⁈
— Заняли оставленные противником позиции, товарищ Иванов! — стараясь подражать военным, отрапортовал комиссар.
— А где противник? — медленно вопросил полковник, озираясь.
— Отступил!
— Куда? Во дворец?
— Нет, они… ушли отсюда. По Суворовскому. Позиции оставили…
— Вы их выпустили? — полковник ощерился, в глазах блеснула настоящая ненависть. — Вы этих мразей выпустили⁈ Дали им уйти⁈
— Товарищ Иванов, так ведь мальчишки же… юнцы безусые, сопляки… сами ушли, без выстрелов, без крови… мы теперь на самых задах дворца… это же хорошо, да?
Рука полковника — или кем он там являлся в действительности? — лежала на кобуре маузера. Ирина Ивановна, полузакрытая Жадовым, осторожным и мягким движением достала «люгер».
— Классовый враг должен быть уничтожен, — отчеканил Иванов. — Чем раньше, тем лучше. Каждый из этих «мальчишек», которых ты так жалеешь, комиссар, будет теперь убивать рабочих, жечь, пытать и вешать, насиловать их жён, детей на штыки поднимать. Это ты понимаешь, Жадов? Или эта, — он ткнул в сторону Ирины Ивановны, — у тебя последний разум высосала, эта… — и он добавил грязное слово.
Жадов побелел. И прежде, чем кто-то успел хоть слово сказать, пудовый кулак комиссара врезался в подбородок полковнику, идеально выбритый, несмотря ни на что.
Хотя удар и был нанесён стремительно, нежданно, полковник успел слегка отклониться — но всё-таки недостаточно. Его опрокинуло на спину, фуражка смягчила удар затылка о камни.
Ирина Ивановна шагнула к нему, направляя ствол «люгера» прямо тому в лоб.
Полковник захрипел, помутившийся было взгляд быстро становился вновь осмысленным.
— Не желаете ли извиниться, гражданин? — холодно осведомилась Ирина Ивановна.
Полковник вскочил с неожиданной лёгкостью, словно и не пропустив только что тяжелый удар. На пистолет в руке Ирины Ивановны он даже не посмотрел, словно не веря, что она способна выстрелить.
— Что ж, комиссар, решил на кулачках потягаться? Это можно. А вы, мадам, опустите пушку, ещё выпалите с перепугу. Ну, комиссар? Давай сюда, поближе.
— Прекратите! — выкрикнула Ирина Ивановна, но Жадов с Ивановным, само собой, её уже не слышали.
Комиссар, похоже, был тоже не дурак подраться.
— Господи! У них революция, а они!.. — не выдержала Ирина Ивановна. И несколько бойцов постарше из их отряда даже засмеялись — настолько дико и абсурдно всё это выглядело.
Полковник Иванов, однако, оказался не лыком шит. Странно качнулся влево-вправо, и ударил — резко, точно и впрямь мастер бокса, с такой быстротой, что движения было почти не различить. Голова комиссара дёрнулась от пропущенного удара, а в следующий миг полковник сшиб Жадова с ног ловкой подсечкой, придавил к камням — колено на горле.
— Всё-всё-всё, уже всё, — хладнокровно бросил Иванов, поднимаясь. — Считай, мы квиты, комиссар. Друг с другом разобрались, теперь буржуев добивать надо. Но, Жадов, если опять контру отпустишь — так и знай, лично расстреляю. А твою пэ-пэ-жэ… научи стрелять, что ли. А то ведь и убьёт кого-то ненароком.
— «Твою пэ-пэ-жэ»? Это ещё что такое⁈ — Ирина Ивановна бросила через плечо, помогая подняться болезненно морщившемуся Жадову.
— Походно-полевая жена. Не слыхали, что ли? — ухмыльнулся полковник.