Малыш пропал

Просто буду по-прежнему с ним видеться, решил Хилари, разговаривать, как ни в чем не бывало, и постараюсь с ним подружиться. И, конечно же, рано или поздно узнаю.
— Допивай, Жан, — сказал он, — нам пора возвращаться.
— Вот и он, — сказал Хилари сестре Терезе. — Жив-здоров.
— Чего же лучше, — сказала сестра Тереза своим грубым, ворчливым голосом. — И еще одно, мсье. Парадный вход всегда открыт. Когда вы приходите, вам незачем звонить в звонок, призывать меня тащиться по всему коридору, чтоб отворить дверь. Вы просто входите, и, если вы к Жану, он будет ждать вас в холле; если же вы его привели, можете просто оставить его здесь и уйти. А теперь, — повернулась она к мальчугану, — бегом в кровать.
Но Жан не отпускал его руку, лишь крепко, отчаянно вцепился в нее.
— Ты что? — спросил Хилари, склонясь к нему.
— Мой подарок, мсье, — прошептал он. — Вы обещали попросить ее.
— Разумеется, — сказал Хилари. — Ma soeur, я только что подарил Жану перчатки. К сожалению, они ему малы. Но так ему понравились, что он хотел бы, если можно, все равно оставить их себе.
— Дайте-ка я погляжу на них, — сказала монахиня.
Жан нехотя расслабил крепко сжатый кулачок и опустил перчатки в большую протянутую руку.
— Ткань добротная, — ворчливо сказала монахиня. — По-моему, никуда это не годится, чтоб мальчик оставил их себе, безо всякой пользы, когда другие дети могли бы в них согреться.
— Однако я купил их именно ему, и, прошу вас, позвольте ему оставить их себе.
— И где он будет их держать, хочу я вас спросить?
— Ну а если там, где он держит игрушки и все прочее? — предложил Хилари.
— Игрушки, — с коротким смешком сказала монахиня. — Нет у нас денег на игрушки, мсье. Мальчики здесь, чтоб работать.
У Хилари перед глазами закружилась жалкая, выдающая вину Жана горстка вещиц, разбросанных по кровати.
— Но есть же шкаф, где вы храните его одежду? — гневно сказал Хилари.
— Есть, но он далеко, в бельевой, где хранится одежда всех остальных мальчиков. Я могла бы хранить там его перчатки, и он никогда бы их не увидел.
Хилари посмотрел вниз, на бледное личико, с мольбой обращенное к нему.
— В таком случае, я сам буду хранить перчатки для Жана, — сказал он твердо, подошел к сестре Терезе, взял у нее из руки перчатки и сунул в карман.
Он вышел из дверей и спустился по ступенькам со страхом в душе оттого, что невольно взял на себя какое-то неведомое обязательство.
  
Глава десятая
 
Вечер вторника
Хилари рано пообедал, к тому же поставил перед собой на столе книгу, чтобы воспрепятствовать любым попыткам мсье Леблана завязать с ним беседу. Потом вышел на улицу и ходил взад-вперед перед отелем. Не хотел, чтобы мсье Меркателю пришлось туда заходить и оказаться на глазах у мадам, когда станет справляться о нем.
Но вот наконец мсье Меркатель трусцой приблизился к отелю, в плаще и серой фетровой шляпе, шея закутана теплым вязаным кашне, и, казалось, испытал такое же облегчение, как и Хилари, оттого, что они встретились на улице.
— Это, наверно, глупо, — заметил он, — но если бы мне пришлось заговорить с этими людьми, даже задать им какой-нибудь простой вопрос, у меня было бы такое ощущение, будто я предал самого себя.
— Они и вправду отвратительны, — сказал Хилари, и его передернуло. — Так куда мы отправимся?
— Моя матушка, мсье, просит вас доставить ей удовольствие, пожаловать к нам на чашечку кофе, — робко произнес мсье Меркатель. — Наши кафе сейчас, право, не слишком приятны, к тому же матушка была бы очень рада с вами познакомиться.
Приглашение нисколько не привлекало Хилари. Он надеялся тихо, мирно побеседовать с этим спокойным человеком, а не напрягаться ради светских разговоров со старой француженкой, известной своими добрыми делами. Но ему ничего не оставалось, как сказать:
— Почту за честь, мсье. Со стороны вашей матушки это чрезвычайно любезно.
И они двинулись по темной бесшумной улице.
 
— Вы только что из Парижа, не правда ли? — приветливо сказал мсье Меркатель. — Каким он вам показался?
— Он по-прежнему самый красивый город на свете, но мне показалось, в нем ощущается дух печали, чуть ли не упадка. Такое впечатление, что цивилизация медленно дает задний ход.
— Да, это устрашающе, — согласился мсье Меркатель. — Варварство притягательно в своем первобытном состоянии, но не тогда, когда это возврат, угасание. Не думаю, чтоб мне захотелось увидеть Париж сегодня.
— Вы не были там много лет? — учтиво спросил Хилари.
— До войны я приезжал туда раз в год, на обед, который ежегодно устраивали мои сорбоннские коллеги. Но с тех пор, как началась война, я там не бывал.
— Вы учились в Сорбонне? — сказал Хилари, не представляя, кем же могли быть упомянутые мсье Меркателем коллеги.
Мсье Меркатель тихонько засмеялся, безо всякого следа горечи.
— Я там преподавал, — объяснил он. — В ту пору я был весьма неплохой математик. Написал весьма серьезную работу, которая вряд ли была бы по зубам хоть кому-нибудь. Но мои тогдашние коллеги никогда меня не забывали, и приезжать туда раз в год, встречаться с ними и вести разговоры о прежних временах было огромное удовольствие. В этом году я наконец надеюсь опять поехать.
Они продолжали путь, и Хилари, чуть помолчав, сказал с глубочайшим сочувствием:
— Вам, верно, очень одиноко здесь все эти годы.
— Одиноко? — повторил мсье Меркатель. Он явно был удивлен. — О нет, мсье. Видите ли, я родился в А… и ходил здесь в школу, так что у меня в городе много хороших друзей. Нет-нет, мне здесь совсем не одиноко.
— Я имел в виду, — сказал Хилари, озадаченный непостижимым ответом мсье Меркателя, — что тут едва ли много людей, с которыми вы могли бы беседовать.
— А, вот вы о чем, — сообразил мсье Меркатель. — Вы имеете в виду, беседовать о математике. Но математика не то, что литература, она не может быть темой обычной беседы друзей, не специалистов. Нет, о математике я думаю про себя, наедине, а потом, когда встречаюсь с друзьями, мы говорим обо всем остальном, обо всем на свете.
— Но… — начал Хилари и замолчал. Ему трудно было поверить, что мыслящий человек мог быть счастлив, живя в провинциальном городе и беседуя с людьми отнюдь не своего уровня.
Он невольно поймал себя на том, что уже готов решить, будто переоценил мсье Меркателя, а на самом деле он глубоко мыслит, вероятно, лишь в пределах своего предмета, в остальном же ничего особенного собой не представляет. Но ведь он знал, что я поэт, озадаченно возразил себе Хилари, и в эту минуту мсье Меркатель сказал:
— У нас тут есть литературное общество, оно собирается раз в месяц, каждый первый вторник. На прошлой неделе один из наших коллег, критик местной газеты, читал нам доклад о современной английской литературе, и он постоянно упоминал ваше имя. Я, разумеется, весьма заинтересовался и заказал из Парижа экземпляр книги ваших стихов, а потом, спустя два дня, приезжаете вы сами. Не правда ли, удивительное совпадение?
— Несомненно, — сказал Хилари. — Но прошу вас, мсье, аннулируйте ваш заказ и позвольте мне самому прислать вам книгу, как только я вновь окажусь в Англии.
— Вы так любезны, — сказал мсье Меркатель с явным удовольствием. — Я буду очень дорожить вашим подарком.
Над серыми крышами всходила луна, и в черном небе сияли звезды. Да, похоже, он все-таки человек мыслящий, говорил себе Хилари, когда они шли по улице, но, Боже милостивый, как же он ухитряется быть счастливым в этом захолустье? Довелись мне жить в английской провинции, я бы помер со скуки. Вероятно, он обладает той способностью быть счастливым, о которой толковал Пьер, с возмущеньем думал Хилари. Однако значит ли это, что человек способен жить где угодно, как живут люди терпимые, и при этом быть совершенно счастлив, спрашивал он себя. Но разве можно быть счастливым, если тут и поговорить не с кем, умного человека днем с огнем не сыщешь. А может быть, им движет давнее сентиментальное убеждение, что, в ком бы ты ни распознал человека стоящего, он вполне годится тебе в собеседники на темы общечеловеческие?