Малыш пропал

И Хилари, который жаждал уйти, побыть один, наедине с самим собой разобраться в своих мыслях и чувствах, ничего не оставалось, как учтиво поклониться и сказать, что будет счастлив.
  
Глава восьмая
 
Понедельник — продолжение
Мать-настоятельница сидела в своем маленьком загроможденном вещами кабинете и писала при тусклом свете голой электрической лампочки. Когда Хилари вошел, она отложила перо, подняла усталые глаза и с любезностью, хоть и лишенной тепла, но оттого не менее искренней, сказала:
— Я подумала, вы, наверно, не прочь будете выпить чашечку кофе, прежде чем возвращаться в отель. Вечер такой холодный.
— Вы очень внимательны, благодарю вас, — сказал Хилари, садясь.
— Не стоит благодарности, — ответила настоятельница и чуть погодя прибавила: — Мне редко удается закончить работу так рано, чтобы я могла доставить себе удовольствие принимать посетителей. — И Хилари стало ясно, что таким образом она его успокаивает, дает ему понять, что после этого официального визита он будет волен приводить ребенка обратно и спокойно уходить.
Та же толстуха-монахиня внесла поднос с двумя большими чашками кофе и поставила его на письменный стол.
— Спасибо, сестра Тереза, — сказала мать-настоятельница. — Малыш Жан уже лег?
— Да, мать-настоятельница, — ответила старая монахиня. — И такой усталый, просто и не знала, что с ним делать. — В ее голосе слышался скрытый упрек, недовольство заботливой нянюшки.
— Это всего лишь от удовольствия, — умиротворяюще сказала мать-настоятельница. — Вы увидите, сестра, во сне усталость как рукой снимет.
— Будем надеяться, — недоверчиво пробормотала сестра Тереза и вышла.
Мать-настоятельница тихонько засмеялась и протянула Хилари чашку.
— Боюсь, это не настоящий кофе, — извиняющимся тоном сказала она. — Настоящий кофе сейчас практически недоступен.
— Какая жалость, что я этого не знал, — сказал Хилари, устыдясь, что не подумал принести такой простой и приятный дар, и наконец попробовал напиток в своей чашке. Он оказался премерзкий, Хилари даже не совладал с собой, не сумел удержаться от гримасы отвращенья. Он тотчас попытался извиниться, но мать-настоятельница отмахнулась.
— Нам всегда говорили, будто англичане не умеют варить кофе, но по вашему лицу я вижу, что это не так, — со смехом сказала она.
— Конечно, не так, — горячо отозвался Хилари. — Но, мадам… — Он спохватился и поправился: — но, ma mère, неужели только это и можно купить во Франции?
— Нет, не только, но на черном рынке, — сказала монахиня. — Тяжко, не правда ли? Мы, французы, больше всего любим две вещи: хороший хлеб и хороший кофе, и мы лишены и того и другого.
Этот разговор о еде напомнил Хилари про малыша.
— А ваши дети… вы получаете достаточно продуктов для ваших детей? — спросил он, забыв, как еще недавно страшился, что настоятельница непременно заговорит об этом.
— Нет, совсем не достаточно, — с жаром ответила та. — Власти делают для нас все, что в их силах, но в нынешние времена наша несчастная страна мало что может предложить тем, кто вынужден покупать только самые дешевые продукты.
— Но разве дети находятся не в особом положении?
— Ах, мсье, я слышала, как замечательно кормят детей в Англии, но нам, французам, не свойственна ваша упорядоченность. Мы говорим: детям необходимы яйца, но, когда хотим их купить, оказывается, что на дешевом рынке их не бывает. Мы получаем немного молока, но только для детей младше шести лет. Мяса мы, можно сказать, и в глаза не видим. Надо надеяться, что вскоре станет лучше, но ведь тем временем в жизни наших детей идут самые важные годы, — взволнованно закончила она.
— Жан — здоровый мальчик? — резко спросил Хилари.
— Да, по нашим нынешним критериям он здоров… но только по нынешним, — осмотрительно ответила она. — Доктор говорит, у него склонность к рахиту; и дальше, несомненно, будет хуже: ему скоро шесть, а тогда он уже перестанет получать молоко… но, в сущности, почти у всех наших детей склонность к рахиту. У Жана, безусловно, малокровие. Если он простужается, если поранит ногу, ему надо больше времени, чем следовало бы, чтобы прийти в себя, но, опять же, это характерно для всех наших детей. По таблицам в моих книгах, которые написаны до войны, он весит меньше, чем до́лжно, однако этого следовало ожидать; правда, некоторые дети, несмотря на то, что питаются так же, как Жан, отнюдь не чересчур худые, вроде него, они набирают вес, но это нездоровая полнота. И еще одно — Жан пока не болен туберкулезом, а это сегодня немаловажно.
 
— Вы хотите сказать, что у вас туберкулезные дети живут вместе со здоровыми? — недоверчиво спросил Хилари.
— Да, среди наших детей есть туберкулезники, — твердо ответила монахиня. — Если бы вы больше знали о Европе, мсье, вы бы поняли, что сегодня оказаться в доме, где рискуешь заразиться туберкулезом, но где у тебя есть постель и тебя регулярно кормят, значит иметь счастливое детство.
Хилари не верил своим ушам.
— Но ведь для туберкулезников, конечно же, есть специальные дома? — возражал он.
— Они полны, — сказала монахиня. И крепко сжала губы, словно хотела сказать что-то еще, но прикусила язык. А потом разлепила их и горячо воскликнула:
— Вы, англичане, мсье, еще даже не начали осознавать, что такое нынешняя Европа. Вы находите, что условия жизни во Франции скверные, но уверяю вас, мсье, мы — в Раю. Пока вы не способны были бы поверить тому, что мне рассказывали наши сестры, которые работали в Германии, в Австрии, в Польше. Когда я готова разрыдаться из-за того, как живется нашим детям, я вспоминаю рассказы сестер про детей этих стран. — Она внезапно замолчала.
— Вы должны меня простить, ma mère, — искренне, от всего сердца отозвался Хилари. — В эти последние годы я отвык сострадать, но сегодня я потрясен.
— Нет, мсье, это вы должны меня простить, — сказала монахиня. — Но мне не следует больше вас задерживать, вам ведь пора ужинать. В следующий раз, когда вы придете, я постараюсь, чтобы Жан был готов и ждал вас. — Она встала, и Хилари тоже поднялся и попрощался с ней. Но у дверей обернулся, вспомнив, о чем хотел ее спросить:
— Прошу прощенья, ma mère, но кто обеспечивает ваших детей одеждой?
— У нас правило, что одевать детей должны их семьи или покровители. Иногда это, разумеется, невозможно, и тогда с помощью благотворителей одеваем их мы, — ответила она.
— Вы не будете возражать, если я куплю Жану перчатки? — неуверенно спросил Хилари, уже взявшись за ручку двери.
— Ни в коем случае, — ответила монахиня с улыбкой, совсем не формальной, но теплой, человечной.
Хилари проголодался — сегодня он не обедал, не пил чай, и потому, возвратясь в отель, прошел прямо в ресторан и сел за столик в углу.
Если когда-либо эту комнату и пронизывали воспоминания о хорошей еде, теперь они совершенно рассеялись. Накрыто было всего несколько столиков, и даже на них, на рваные, в пятнах скатерти, не была постелена чистая белая бумага. Двое мужчин, похоже, коммивояжеры, делили трапезу за соседним столиком, вся остальная комната пустовала. Штукатурка на потолке потрескалась, по стенам расползлись громадные пятна, и на длинном сервировочном столе, который должен бы быть уставлен корзинками с фруктами, тарелками с ветчиной, с омарами, с замысловато гарнированной рыбой, стояли только пепельницы, несколько бутылок с соусом и вазы матового стекла. Невероятно, подумал Хилари, чтобы во Франции мог найтись ресторан, в котором царил бы такой же дух мерзостного запустенья, как в английской провинциальной забегаловке, но здешний ресторан в этом преуспел.
Служанка с картой торопливо шла к нему. Оказалось, можно заказать суп, тефтели и фрукты. Ничего другого в меню не было.
— А чего-нибудь получше у вас не найдется? — в растерянности спросил он.
— Я узнаю, — нервно ответила служанка и заспешила прочь.
Вернувшись, она зашептала: