Небо надо мной (СИ)

========== Первый и последний ==========
***
В мае 1977 года мне исполнилось двадцать два, и я была некрасивой, замкнутой, асексуальной и безнадёжно девственной.
Последнее, наверно, вытекало из трёх первых, но с логикой у меня всегда были нелады. В своих мечтаньях я могла сколько угодно воображать себя загадочной красавицей, сильной и волевой, повергающей к своим великолепным стройным ногам всех встречных и поперечных, но, как любила повторять бабуля Конвей, застав меня отрешённо уставившейся в пространство: «Не перестанешь витать в облаках, Рут, вырастешь такой же никчемной, как твоя маменька!»
Мама вовсе не была никчемной, но, как и я, доказать это бабуле Конвей не могла. Она и папа вместе попали в автокатастрофу, когда мне было всего четыре года, оставив меня на попечение бабули. Мне повезло, что меня не отправили в сиротский приют. Это тоже любила повторять бабуля Конвей.
Ещё она постоянно твердила о том, что Господь по милости своей не дал мне привлекательности, чтобы не ввергать в искушение. Кто именно должен был ввергнуться в искушение – я или окружающие, бабуля не уточняла, а я не спрашивала. Но, глядя на себя в зеркало, я думала, что она права. Рост мой не достигал и пяти футов, волосы, хоть и густые, были какого-то неопределённого блёкло-русого цвета, рот чересчур велик, светлые, тоже неопределённого цвета глаза широко расставлены, и в общем, я была ничем не примечательной серой мышкой.
Едва окончив среднюю школу, я уехала из дома и поступила в общественный Средне-Западный колледж. Мне сразу понравилось его название – просто как в книгах сэра Дж. Р. Р. Ну и стипендию мне там предоставили, как оставшейся без родителей сироте. Так что до старости сидеть на шее у бабули, как та предрекала, я не собиралась. Хотя уезжать было очень страшно, признаюсь. Я всегда умела понимать людей, но общаться с ними не умела совершенно. Такое вот нелепое сочетание.
Нелепое, как я сама.
Вай ужасно бесилась, если я вдруг такое говорила.
Когда мне посчастливилось стать студенткой Средне-Западного, Вай оказалась моей соседкой по комнате в кампусе, а также лучшей и единственной подругой. Едва я, зажав в потной ладони ключ от комнаты и робко озираясь по сторонам, впервые поднялась по лестнице общежития и начала ковырять ключом в замке, дверь вдруг распахнулась.
– Не заперто же! – прозвенел весёлый голос, и передо мной возникло нечто яркое, пышное, смуглое, круглощёкое и кареглазое. – Хау!
Я близоруко заморгала.
– Вайнона Смоллхок. – Девушка, показавшаяся мне невероятной красавицей, торжественно протянула мне руку, на запястье которой звякнули блестящие широкие браслеты, и на мгновение крепко сжала мои пальцы. Рука у неё была горячей, а моя, как обычно, ледяной. Бледная немочь – вот кем я была по сравнению с ней. – Из народа Лакота, штат Южная Дакота, резервация Роузбад.
Я, видимо, так восхищённо воззрилась на неё, что она звонко рассмеялась:
– Что, романтично, ага?
Именно так я и подумала, но постеснялась озвучить.
Вай захохотала ещё пуще, тряхнув иссиня-черными волосами, разметавшимися по круглым плечам. Потом я поняла, что она почти всегда смеётся и почти никогда не плачет.
– Рут Конвей, – застенчиво пролепетала я.
Все годы обучения в колледже Вай опекала меня, как Матушка-Гусыня, и совсем не ворчала, если я теряла ключи от комнаты, забывала в аудитории конспекты, разбрасывала вещи и не успевала подготовиться к семинару.
Вот от чего она начинала по-настоящему бушевать – так это от моего дурацкого самоуничижения, как она это называла. Хотя я и пыталась объяснить ей, что это не самоуничижение, а констатация факта. Я ведь в самом деле была растяпой, неумехой и плаксой, и у меня хватало духу это признать.
– Просто ты не даёшь себе раскрыться, – заявила как-то Вайнона. – Ну почему, Рут?!
– Не для кого. Ты же знаешь, что мне никто даже не нравится… – пробормотала я неловко. – Совсем.
Это была сущая правда. Некому было тягаться с героями, злодеями, пиратами, ковбоями и императорами, которые сонмами толкались у меня в голове, сколько я себя помнила.
 
Вай не отставала:
– Ну хоть грёбаный Роберт Редфорд тебе нравится, а? Марлон Брандо? Ну на кого-то же ты дрочишь в ванной?!
– Ва-а-ай…. – простонала я, прижав ладони к заполыхавшим щекам.
Подруга закатила к потолку круглые карие глазищи, а потом тяжело вздохнула:
– Ну извини!
– Не смей извиняться! – вспыхнула я, тоже вдруг разозлившись. – Я просто… просто асексуальна, и всё!
Тогда я всерьёз так считала, хотя смутно понимала, что моя асексуальность была заботливо взращена бабулей Конвей, которая все годы моего у неё проживания бдительно следила за моим моральным обликом, вечно потрясая над моей головой Библией, как огненным мечом. Дешёвые книжки про любовь я не смела читать открыто, поэтому потихоньку покупала их в аптеке, пролистывала с фонариком под одеялом, а потом украдкой оставляла на скамейках в парке.
– Фигня! Тебе всего-навсего не попался ещё настоящий горячий жеребчик, – авторитетно объяснила Вай, плюхаясь с размаху на свою жалобно крякнувшую кровать. – А как он тебе попадётся, когда ты только и знаешь, что торчать в библиотеке? Лишаешь себя самого вкусного в жизни…
«Вкусного»! В этом была вся Вай. Иногда она меня умиляла. Как ребёнок, честное слово.
– Первый парень у меня был в пятнадцать, – мечтательно произнесла она, разглядывая потолок. – Майк Уайткроу. Потом, правда… – Она запнулась и смолкла. Надолго.
– Правда что? – удивлённо поторопила я её.
– Пришлось аж на три года завязать со вкуснятинкой, – с глубоким вздохом и весьма туманно отозвалась наконец Вай. – Пока я чёртову школу не закончила и не отвалила в Миннеаполис. Год проработала в баре официанткой… – Она сладко потянулась всем своим крепким телом и почти пропела: – Та-акие мужики-и были, представляешь?
– Представляю, – промямлила я, поспешно отгоняя тут же развернувшиеся в мозгу апокалипсические картины.
– А после Совет племени раскошелился на целевую стипендию, и я поступила сюда! – весело закончила подруга. – Тут мальчики тоже ничего! Весёлые и милашки. Смешные такие.
– Мелкие они все… – неожиданно для себя выпалила я. – В том смысле, что… ну… не в том смысле… – Я окончательно запуталась, не зная, как лучше выразить то, что вертелось в голове. Не зря меня ругал занудный старикашка Миллер, преподававший у нас риторику.
– Детишки ещё, я понимаю, – весело подтвердила Вайнона, переворачиваясь на живот. Заскрипела койка. – Ну мне же с ними всего лишь так, побаловаться. Я всегда предохраняюсь, ты же знаешь.
Я знала. При всём своём легкомыслии Вай неуклонно следовала двум правилам, которые озвучила мне в первый же день знакомства: никогда не напиваться допьяна и всегда носить с собой презервативы.
– А как же любовь? – вдруг ляпнула я и тут же прикусила язык.
О том, что Вай влюблена в кого-то, я ни разу от неё не слышала. Только «Он клёвый!» Или: «Смешной попался вчера малыш». Или того хлеще: «Чёрт, да у него член, как у жеребца!»
– Любо-овь, – задумчиво протянула Вай. – Её можно и не дождаться, представляешь?
Это-то я как раз представляла. Её можно было не дождаться вообще или потерять. Как я потеряла родителей.
Папа и мама любили друг друга.
– Моя тропинка протоптана, – негромко сказала Вай. В полутьме её глаза блестели. – Через месяц закончу колледж, вернусь в резервацию, буду преподавать в Школе за выживание. Найду не шибко пьющего и не мудака из наших. Буду рожать для племени настоящих воинов – сколько получится, хоть десятерых. Это называется «война колыбелями», маленькая белая скво.
– Не называй меня так, – взъерепенилась я, чувствуя, что Вай, говорившая всё это как бы в шутку, была серьёзна, как никогда. – Что такое Школа за выживание?
Этим вопросом я предопределила всю свою дальнейшую жизнь.
Вайнона помолчала и как-то неохотно промолвила:
– После Вундед-Ни, четыре года назад… ну, после нашего восстания в семьдесят третьем… мы стали организовывать такие школы для наших детей. Альтернатива американским интернатам.