Измена. Верни мне мою жизнь (СИ)

Правильно. 
Сначала я сам вывалялся в навозной куче, а сейчас ещё смею обижаться. Хотя не имею никакого права, потому что вина на мне. Это я как мужчина должен был решить вопросы нашей личной жизни, а не отыгрывать роль заботливого мужа. 
А Полина ведь старалась. 
Я просто не понимал, как много она делала, чтобы мы стали настоящей семьёй. Она постоянно изнуряла себя лекарствами, не вылезала из клиник, следила за моим рационом, за моим здоровьем. И я вместо того чтобы помочь, чтобы разобраться, почему всё идёт наперекосяк, думал, что это нас отталкивало друг от друга, что Полина превратилась в наседку и домохозяйку. А она старалась за нас двоих. 
И хоть бы раз я поддержал. Нет! Я делал вид, что меня устраивает, хотя одному богу известно, как меня убивало слышать равнодушие от неё в ответ на мои прикосновения. 
И я всё продолбал. 
Маленький мальчик, что не разглядел настоящей беды под ворохом разноцветных фантиков. А мои похождения и были этими фантиками. 
— Может быть, затем, чтобы ты знала, что развод ничего не меняет. Что я совершил глупость, когда с утра отдал тебе документы. Что слишком был не в себе оттого, насколько сильно ты открылась… 
Последние слова я произнёс шёпотом, потому что самому себе в таком признаваться было страшно. 
Полина отвела взгляд и сдавила в руке листик. Он смялся и пустил сок, окрасив кончики пальцев в зелёный. 
— Макар, — выдохнула Полли. — Всё меняется вне зависимости от нас. Почему ты дал развод, раз он всё равно ничего не меняет? 
А она ведь единственная, ради кого я захотел поменяться. Она одна не бросала никогда, как бы плохо ни было. Она верила в меня и в мои силы. И, наверно, я заигрался и привык к этой вере, как к вещи незыблемой. И не оправдал. 
— Потому что я не хочу видеть, как день за днём в твоих глазах замерзает жизнь. Не хочу наблюдать, как с каждым прожитым годом моя вина и твоё недоверие словно яд травят тебя. 
Я действительно не хочу этого. И как бы ни врали люди, что всё можно простить, это явно не мой случай. Полина сделает вид, что простила, чтобы сохранить, но мы оба будем знать, что это ложь. Доверие — самая хрупкая материя, и сломать её можно обычным словом, а я разбил её вдребезги. 
— И для чего тогда этот разговор? — понимая беспросветность дальнейшей жизни, спросила Полина и отряхнула руки. Шагнула вбок. Её светлые волосы, сейчас в хвостике, блестели в закатных лучах, и хотелось провести по ним рукой… 
— Для того чтобы ты поняла, что после случившегося я люблю тебя лишь сильнее… 
Полина вздрогнула и отвела глаза. У неё всегда очень хорошо получалось прятать эмоции, сохранять маску благовоспитанной девочки, но что-то такое произошло, что теперь я хотя бы приблизительно стал понимать, о чём она думала. И её пугали перемены. Она трусила, но шла до конца, чтобы не мне доказать что-то, а себе. Или чтобы окончательно убедиться в том, что все, что строили десять лет, было ошибкой. 
Я не уловил момент, когда Полли изменилась в лице, став очень похожей на греческую богиню правосудия: поджатые губы, острый взгляд и холод… Он разливался туманом, и я не мог отвести взгляд от такой метаморфозы. 
Но оцепенение спало, как только Полина задала вопрос: 
— За что? 
  
Вспомнить начало
 
Глава 45 
Говорить было физически больно. 
Меня не отпускали ситуации, что разрушили всю жизнь. Я острее стала реагировать на его голос. Теперь мне хотелось зажать уши, чтобы в этот момент, когда я почти смирилась с тем, что всё кончено, всё кончилось, а не растягивалось и не превращалось в иллюзию счастья, потому что тогда наш разрыв будет фатален в своей непредсказуемости. 
Пусть лучше сейчас, чем потом. 
Потом я найду силы, скорее всего, я забуду боль. Женский организм так устроен, чтобы забывать боль. И тогда наше расставание станет для меня смертью в физическом её воплощении. 
 
Я не хочу. 
Я просто хочу, чтобы мой ребёнок родился, чтобы он был здоровым и сильным. Чтобы ему не было страшно, что мама и папа ругаются. Поэтому лучше сейчас. 
— За что любишь? Полюбил тогда? — повторила я вопрос. Макар смотрел на меня, как будто впервые видел. И я, наверно, тоже. Замечала, как он осунулся, стал мрачнее, и щетина совсем грозила перерасти в бороду. 
— Ты… — он потёр переносицу и, выдохнув, продолжил: — Ты сказала своей матери, я слышал… Она была недовольна, что я вообще посмел сделать предложение, и ты не ответила сразу. И она тебя пилила, а ты так наивно, как любишь делать, чтобы выглядеть жуть до чего дурочкой, сказала: «Вот увидишь, мам, он сможет сделать намного больше». 
Я стояла и тоже вспоминала ту позорную истерику матери, к которой позже присоединилась бабушка, мать отца. Они ещё долго донимали меня, что посмела выбрать какого-то босяка вместо перспективного академика или доктора, а мне было настолько страшно, что я просто закрывалась и шла к цели, точнее, толкала к ней Макара, чтобы просто доказать, что мой выбор тоже может быть удачным. И он им стал. 
— Это всего лишь слова… — произнесла я и сделала шаг по тропинке из тротуарной плитки. Макар шагнул следом, но не догонял, а так и шёл позади. 
— Но именно они дали мне понять: если весь мир будет против, ты одна будешь "за". 
Я свернула на дорогу и направилась в сторону леса. Молчали, только шорох шагов напоминал мне, что бывший муж идёт следом.
— А ты? — спросил Макар и протянул ладонь, чтобы я не оступилась на неровной тропке. Я вложила свои пальцы в его руку и внутри блаженного зажмурилась от тёплого и сильного прикосновения. — За что ты… 
Полюбила? 
Не знаю. 
Может быть, мне отчаянно хотелось стать хоть для кого-то не возможностью порицать, а, наоборот, восхищаться. Может, я просто бежала из родительского дома, потому что устала следовать никому не нужным правилам. Может, мне хотелось свободы, а в такой, как моя семья, она могла наступить, когда из-под опеки отца уходишь под опеку мужа, а может… 
— Наверно, я на самом деле верила в тебя. Просто потому, что никто не верил в меня. И это больно. И я не хотела, чтобы ты понял эту боль… 
А ещё меня вдохновляли его чувства. Они не были тайной, и всё видели, как Макар ко мне относится, а моя жизнь в стерильности, в холоде и без малейших признаков эмпатии была безвкусной, пресной. И я тянулась к этим его чувствам, что как острый жгучий перец, как аромат молотой гвоздики заставляли все внутри переворачиваться. Я упивалась гаммой эмоций несколько лет брака, и логично, что мне хватало только их, мне даже постель неинтересна была первые годы супружеской жизни. Но, видимо, именно тогда появились красные сигнальные флажки, что так неправильно. Пьянящее чувство свободы, того, что я хозяйка своей жизни, не давали мне этого понять, и мы катились в бездну. Вместе и каждый по отдельности. 
— А ещё, Макар… — я посмотрела на бывшего мужа. — Я для тебя была всем. В самом начале я была для тебя всем, а ко мне никто так не относился… и я… Я любила тебя за твою любовь. 
— А сейчас… — он намеренно не договаривает фразу, потому что, вероятно, боится получить отрицательный ответ, но я никогда бы не сказала ему, что что-то способно выкорчевать у меня из сердца все чувства к нему. Но и о чувствах я тоже не скажу, потому что они неправильны, слишком динамичны и будут карт-бланшем для Макара. 
Я промолчу. 
— Чего ты хочешь? — спросил Макар и открыл калитку, что вела в лес. Я с сомнением посмотрела на заросшую тропу и покачала головой. Развернулась к дому. 
— Родить здорового малыша. 
Вдоль тропинки тянулся к солнцу ещё слабенький клевер, который распускал слишком длинные стебельки, чтобы на конце дать набухнуть непропорционально большой головке цветка.