Мечты о пламени (ЛП)

— Если бы я не могла уснуть в Осолисе, я бы просто отправилась к источникам под дворцом, — говорю я, пытаясь разрядить обстановку.
— На что они похожи? — мягко спрашивает он.
Я высвобождаю руку и кладу её под голову. Его рука сжимается в плотный кулак.
— Там тёмные туннели, петляющие под тем местом, где мы спим. Костры в Четвертой Ротации поддерживают воду тёплой под всем Осолисом. Когда ты достигаешь Третьей Ротации, вода становится слишком горячей для купания, но я ежедневно купаюсь в Первой и Второй, — я вздыхаю от воспоминания. — У меня была своя личная ванна. Я знаю, что это было сделано для того, чтобы отделить меня от других, на случай если кто-то увидит моё лицо, но мне это нравилось. В других пещерах все разделены по позициям, или, если ты занимаешь высокое положение, тебе выделяют ванну.
Я закрываю глаза и откидываю голову назад.
— Ты скучаешь по этому.
— Скучаю, — говорю я.
Я открываю глаза, когда понимаю, что это не совсем правда. Иногда я скучаю по близнецам так сильно, что кажется, это раздавит меня, и я переживаю за Аквина. Я скучаю по галопу на моей любимой Дромеде и бегу по длинной траве перед сбором урожая. Как бы я хотела бежать на тренировку или в приют, перепрыгивая через лозы, пока они не высохли и не опали во Второй Ротации.
Я исправляюсь.
— Скучаю. Иногда. В основном по мелочам. И по моим братьям-близнецам. Я хочу видеть их каждый день.
Его голос остаётся каменным.
— Ты пробыла здесь в течение долгого времени. Дольше, чем любой Солати в истории.
Я поворачиваюсь к нему и вижу, что он смотрит на меня. Мне нечего сказать в ответ, поэтому я стараюсь быть осторожной и запоминаю его лицо с полуоткрытыми глазами. Его не обманешь, он всегда видел меня насквозь. Я полагаюсь на него в этом.
Я была дурой, не понимая, что это значит, когда впервые встретила его.
— Почему ты сказал все эти вещи сегодняшним вечером? — тихо спрашиваю я.
Я закрываю глаза, чтобы не видеть его реакции.
Его ответ незамедлителен.
— Я давно хотел рассказать тебе. Это вещи, которые должна знать будущая королева.
Я улыбаюсь.
— Татум, Джован.
Я открываю глаза, чтобы взглянуть на него ещё раз. Только в последний раз. Он решает, что сказать, я это знаю. Но я вижу так много всего: уязвимость, нежность, нетерпение и страх. Я не могу придумать ни одной эмоции, которая сочетала бы в себе всё это.
Я, наверное, не практиковалась.
Он медленно наклоняется вперёд, в каждый момент давая мне понять, что он собирается сделать. Именно так я бы подошла к не прирученной Дромеде. Я говорю себе, что слишком устала, чтобы двигаться, когда его лицо приближается к моему, но на самом деле мне отчаянно хочется подтвердить то, что я обнаружила в ту ночь на балу.
Его губы касаются моих.
Поцелуй такой же, как я помню: мягкий и непреклонный. Как один поцелуй может быть таким приятным? Интимный жест является безусловным, но его усиливает мысль, крутящаяся у меня в голове. Прикосновения Джована лучше, чем всё, что я чувствовала в своей жизни. Что, если никто другой не сможет заставить меня чувствовать себя так же? А если нет никого другого, смогу ли я жить без этого?
Я задыхаюсь, и он отстраняется, глаза пронзают тусклый свет, приковывая меня к месту. После жизни в Осолисе я никогда бы не назвала голубой цвет цветом огня. Но это простое знание растворяется, когда я встречаюсь с его горячим взглядом. Интересно, горит ли мой собственный в ответ, или он знает, что я держусь за единственную ниточку осознания, которая мешает мне пересечь расстояние между нами.
И мысль, которая разрушает мой мир в тот момент, когда он начинает строиться заново: что, если я не хочу жить без этого?
* * *
Я ободряюще сжимаю руку Ландона, в момент, когда раздается лёгкий стук в мою дверь. Лёгкий стук не обязательно означает, что новости хорошие. На самом деле, я поняла, что обычно бывает наоборот. Это значит, что они не хотят устраивать сцену. Моя комната находится в уединенном месте в башне. В отдалении. Но придворные любили посплетничать и сходили с ума от любого свежего слуха.
 
Оландон отчаянно цепляется за меня. Ему три перемены, и он слишком мал для такого страха. Но чувство вины за то, что я разделяю с ним этот ужас, преобладает над потребностью облегчить моё бремя. Он мой единственный друг. Единственный, которого она позволит мне иметь.
— Спрячься под кроватью, Лина — плачет он.
Он всегда просит об этом. Я позволяю ему эти просьбы, потому что это нормально, но я поняла, что мольбы делают только хуже. В первую очередь, это не мешает им оставлять на тебе синяки. А умоляя, теряешь свою гордость.
Гордость это всё, что у меня осталось.
Когда снова раздается лёгкий стук, я поправляю вуаль, которую заставляет меня носить мать. Тот же звук, тот же паттерн. Три мягких удара костяшками пальцев одного из Элиты.
Я выглядываю из-под ткани, закрывающей лицо, чтобы убедиться, что мои мантии и сандалии безупречны. Матери не нравится, когда я неопрятна. Она говорит, что хочет, чтобы двор забыл, какая я уродливая. Если я буду опрятной, говорит она, может быть, однажды я кому-нибудь понравлюсь. Она говорит, что в Пятой Ротации есть почти такие же безобразные, как я. Интересно, они тоже носят вуали? Я думаю, что она лжёт, чтобы спалить мои надежды, но я цепляюсь за мысль, что когда-нибудь я встречу других уродливых людей. Может быть, они не будут постоянно причинять мне боль.
Я открываю дверь и смотрю на женщину. Сегодня шесть бойцов Элиты. Должно быть, я сделала что-то очень плохое; мой обычный эскорт — три или четыре человека. Несмотря на регулярность побоев, мне приходится проглотить комок страха. Желание заползти под кровать или в шкаф почти одолевает меня. Но за моей спиной стоит Оландон, не позволяя мне вернуться обратно.
Я выскальзываю и быстро закрываю дверь, направляясь в сторону комнаты с балконом. Это место, где стражники бьют меня, пока мать и дядя наблюдают. Я пыталась придумать ей название. Я слышала, как Аквин использовал на днях слово «пытка», как раз перед тем, как он показал нам с Ландоном, как причинять боль, чтобы получить ответы. Думаю, «Комната пыток» подойдёт. Хотя, мать вообще не задает мне вопросов. А мне бы хотелось, чтобы задавала. Иногда пинки причиняют такую боль, что я готова рассказать ей всё, что угодно.
У меня есть единственный секрет, который я никогда не раскрою.
Когда мы движемся по извилистым чёрным коридорам, из дверных проёмов высовываются головы. Я закатываю глаза от поведения двора. Они даже не пытаются скрыть, что подглядывают.
Два первых бойца Элиты проходят вперёд и распахивают двойные двери. Видя внутреннюю часть комнаты, я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы остановить вой. Там сплошная полированная тьма. Но меня беспокоит не это. Дело в том, что стены всегда начинают двигаться, когда я вхожу внутрь. Они пульсируют, как лодыжка, которую я однажды травмировала на тренировке. Иногда мне кажется, что стены сомкнутся надо мной и зажмут меня в крошечном пространстве, как в тот раз, когда дядя Кассий запер меня на два дня в сундуке. Это была одна из худших вещей, которые когда-либо со мной делали.
Затем появляются кровавые брызги.
Я знаю, что на самом деле их нет. Но это не значит, что я их не вижу. Там кровь, и она вся моя. Я оглядываю комнату и вспоминаю каждый удар, пинок, трещину и перелом, которые я получила. В одном шаге влево от меня — место, где мне выдрали ноготь большого пальца правой руки, а в двух шагах вправо — место, где я прыгала на одной точке в течение трёх часов. Это было не так уж плохо. Я притворилась, что нахожусь на тренировке, в конце концов, Элите надоело, и они отпустили меня.
Гадаю, где сегодня у меня пойдёт кровь.
Я поднимаю взгляд в направлении балкона. Обычно они произносят небольшую речь о каком-то проступке. Проступок должен быть чем-то плохим, потому что они всегда, кажется, говорят это прямо перед тем, как расквасить мне лицо.