Мой Злой Принц (ЛП)

— Ты лжешь, — выпалил я. — Всем небезразлично, что я о них думаю.
Она наклонила голову, а я поправил воротник.
— Должно быть, это так странно - быть тобой, — сказала она.
— Носить меха в июле? Тебя это удивило?
— Люди проявляют к тебе такое уважение, которого ты даже близко не заслужил.
Я чуть не рассмеялся. От шока. Я имею в виду её наглость. Абсолютный нерв от этой крестьянки-выскочки. Хорошо. Мать её! И к чёрту показывать ей всё вокруг. У меня были дела поважнее. Например, вырубиться и проспать целый день.
— Трюк с книгой был чертовски милым, — сказал я. Если бы ее целью было показать нам в недвусмысленных выражениях, что ей наплевать на королевский дворец и мужчин, которые там живут… что ж, миссия выполнена.
Она криво усмехнулась.
Да, она была из тех, на кого стоит смотреть.
— Хочешь посмотреть сады? — поинтересовался я.
— Вообще-то, — сказала она, — покажи мне, где у вас Библиотека. Я слышала, что она и в самом деле хороша.
— Следуй за мной, — сказал я, направляясь к дверям в левой части зала. Не было никакого способа, которым я мог просто указать ей направление чего-либо. Наш дворец представлял собой лабиринт, построенный в 1600-х годах, чтобы помешать захватчикам найти королевскую семью и сокровищницы.
— Ты из Никенбурга, — сказал я, ведя ее мимо столовой в библиотеку. — Я был там прошлой осенью, чтобы помочь с…
— Тебе не обязательно вести светскую беседу, — сказала она.
— А разве я не должен? Светская беседа была почти всем, что я делал.
— Все это, — сказала она, крутя пальцем, — дело мамы. Не мое.
— Тогда в чем же дело? Если королевского дворца недостаточно, — усмехнулся я. Насмешки защищали меня от неприязни отца в течение многих лет. И я чувствовал неприязнь этой девушки за милю.
— Я пробуду здесь только до конца сентября, а потом вернусь в Эдинбург, чтобы получить диплом юриста.
— А что потом?
— Ну, надеюсь, работа в ООН после этого. Я подаю заявление на работу в финансовый отдел в Нью-Йорке. Между моим юридическим дипломом и моей финансовой специальностью… — она замолчала. — На самом деле тебя это ни капли не волнует.
— А разве должно?
Будущее казалось ей прекрасным. Бренна вся светилась от возможных перспектив. И я не завидовал. Невозможно было завидовать, когда я получал все, что хотел, включая регбиста и принцессу.
Но вся моя жизнь была связана с этим островом. И мечты о том, чтобы выбраться из нее, были не для меня. Я учился в университете здесь, в столице, а затем вступил в армию, как и каждый наследный принц до меня.
— Большие планы для простой девушки из Никенбурга. — Козел. Я вел себя как придурок. В конце концов, я был сыном своего отца. И я ненавидел это.
Делай лучше. Постарайся.
Будь добрым.
Эта девушка держала меня на крючке, и я не знал, как себя вести.
Но она не обиделась на мои слова. Или, если Бренна и обиделась, она, конечно, не показала мне. Она улыбнулась, обнажив щель между двумя передними зубами. Несовершенство, которое казалось странно совершенным.
— Совершенно верно, — сказала она. — Большие планы для простой девушки из Никенбурга.
Недосказанное “мудак” после этой фразы, хотя и не произнесенное вслух, читалось явственно.
Я открыл дверь в библиотеку и посторонился, пропуская ее.
— О боже, — сказала она, оглядывая двухэтажную комнату, полную полок, столов и удобных стульев вокруг гигантского камина. — Она прекрасна.
— Это была любимая комната моей матери, — сказал я. Несмотря на то, что я никогда не встречал ее, я чувствовал, что немного знаю ее по обстановке этой комнаты. — Она полностью отремонтировала ее, когда переехала во дворец.
— Ты злишься, что моя мать выходит замуж за твоего отца? — спросила она, глядя на меня. Я моргнул под напором ее внимания.
— Честно говоря, мне все равно.
Она снова побледнела, и у меня возникло ощущение, что я каким-то образом причинил ей боль.
— Ты злишься? Из-за женитьбы твоей матери на моем отце? — поинтересовался я.
Она пожала плечами.
— Я слышала, что дворец может быть…
 
— Жестоким? — уточнил я. У дома моего отца была репутация. И я был его частью. Мы все учились у моего отца.
— То же самое я могу сказать и о своей матери, — сказала она. — Наверное, поэтому они и ладят.
Я не собирался тратить ни минуты на то, как мир может быть жесток к такой девушке, как она. Ни одной минуты.
— Хочешь посмотреть…
— Нет, — сказала она. — Экскурсия заканчивается здесь. — Она огляделась со счастливым вздохом. — Ты можешь сказать нашим родителям, что выполнил свою работу, и можешь вернуться к своей обычной жизни с тройничками и беготне по барам в Кольске.
— Вау. — Я проглотил очень странное желание объясниться. — Похоже, ты хорошенько проделала домашнюю работу.
— Новости о печально известном принце довольно легко получить, — сказала она.
— Ну, тогда я оставлю тебя в библиотеке, — сказал я и начал расстегивать куртку, открывая потную шею и ключицы. Кое-что Бренна, казалось, заметила, о чем свидетельствовали ее внезапно распахнувшиеся глаза, как будто я разделся перед ней донага.
— Если только, — сказал я, прислоняясь к двери, — тебе не нужна компания. В задней части есть несколько скрытых диванов…
— Ты не весельчак, — сказала она.
— Я и не пытаюсь им быть.
— Ты не в моем вкусе, — сказала она.
— Скажи мне, какой типаж предпочитаешь, я попробую притвориться. — Флирт был подобен дыханию. Это было бессознательно, но было забавно видеть, как она покраснела. Смотреть, как рот моей сводной сестрички сжимается, будто я был чем-то кислым, что она притворялась, что не хочет попробовать.
— Мой тип — принц королевской крови, который едет в Никенбург и видит, что экономика умирает. Школы в руинах, больнице почти сто лет…
— Я все это видел, — сказал я.
— Мой тип парней сделал бы что-нибудь с этим.
А потом она захлопнула дверь Королевской библиотеки у меня перед носом.
 3 
Тогда
Бренна
Через неделю жизни во дворце мне пришлось ежедневно напоминать себе, что я не собираюсь здесь жить. Это был не мой дом. Эти люди не… мой народ.
Казалось, что каждый разговор - это два разговора одновременно, то, что все говорят, и то, что они имеют в виду. Меня доверили особе, которая должна была помочь мне акклиматизироваться и приодеть меня для королевских приемов, но она меня ненавидела. И все это время улыбалась мне.
Я не виделась с матерью больше часа в течение нескольких дней, что обычно не имело большого значения, но здесь, в этом чужом месте, она была единственной знакомой мне личностью, но и ее у меня забрали.
А пресса…
Я покачала головой, отказываясь верить тому, что обо мне писала пресса. Дни после того, как вышла моя первая фотография, были самыми худшими. Я заходил в комнаты, и разговоры останавливались на полуслове. И все пялились на меня. Все время. И при этом старались не смеяться.
Это было похоже на возвращение в среднюю школу.
Но, напомнила я себе, чувствуя, как колотится мое сердце, - я не думала об этом. Мне было все равно, что скажет обо мне Васгарская пресса. За эти годы я научилась не думать о том, что причиняет боль. Но мое тело все еще реагировало, и когда я шла по коридорам дворца, то чувствовала, как моя кожа разогревается. У меня горели глаза.
Как будто мой разум не признавал унижения, но мое тело обрабатывало его.
Вместо этого я работала над своим заявлением о приеме на работу в Организацию Объединенных Наций. Мечтая о переезде в Нью-Йорк. Воображая себе жизнь так далеко от этого места, я могла бы забыть эти два месяца.
 
Все, что мне нужно было сделать, - это пережить бесконечные вечеринки. Потому что двор Васгара, по-видимому, обожал вечеринки. И сегодня это должна была быть самая грандиозная из них.
И да, мне было двадцать четыре года, и я была старостой в своем классе в юридической школе. К слову, я свободно говорила на трех языках. И на всех трех из них все, что я хотела сказать, было: “О, черт”.