После огня (СИ)

«Когда этот человек уйдет, надо будет проветрить весь дом», — повторяла себе Грета раз за разом.
Не прислушиваться все же не получилось. Разговор в гостиной раздавался в совершенной тишине. Впервые за столь долгое время голос Ноэля звучал увлеченно, красочно, энергично. Она почти забыла, что он может быть таким. Профессор больше отмалчивался. Ноэль рассказывал о юности, о том, как в шестнадцать лет профессор Авершин забрал его с собой в экспедицию в Фивы. Тогда он оставил школу и доучивался уже на дому. К двадцати семи он стал преподавать в Парижском университете. И не оставлял надежды снова попасть в Египет для исследований, если это станет возможным.
— Перед войной почти удалось, — заключил Ноэль. — Мы договорились сотрудничать с Немецким домом. Не сложилось.
— Тогда очень многое не сложилось, господин лейтенант, и очень у многих. До войны я еще питал иллюзии относительно происходящего. Страшно стало, когда оказалось, что я лишь гайка в механизме. Так что у меня не сложилось куда больше, чем у вас.
— Вы не знали, чем это закончится.
— Не знал. Никто не знал. Но, надо признать, я не чувствую особенного раскаяния за себя. Я всего лишь работал.
Потом разговор стал немного тише. Профессор Кунц ушел поздно. Перед самым уходом, Ноэль влетел на кухню, почти по-детски взял с полки пару армейских консервов и сунул их в сумку. Бросил взгляд на Грету, будто она застала его за чем-то таким, на что он не имел права. А потом… улыбнулся. И вышел прочь.
Из коридора снова донесся его голос:
— Если вам нужна будет помощь, любая помощь, вы знаете, где меня найти. И все-таки я попытаюсь действовать через профессора Авершина.
— Вы меня обнадежили. Но сами сильно не верьте. Чтобы не разочароваться, — ответил Кунц. — Пока я всего лишь заполнил анкету. А это не гарантия. Но мне все же повезло, что я встретил вас, господин лейтенант.
Они сказали друг другу что-то еще, а потом хлопнула дверь, и щелкнул замок. Через несколько минут Ноэль снова показался на пороге кухни. Некоторое время он молча смотрел на Грету. А потом тихо сказал:
— Спасибо за кофе.
— Мне было нетрудно, — Грета помолчала и вдруг выпалила: — Каково это переживать за человека, из-за убеждений которого ты стал убийцей?
Его лицо на мгновение застыло. Взгляд непонимающе скользнул по ней.
— О чем ты? — спросил он.
— Такие, как он, — Грета кивнула в сторону входной двери, — научили таких, как Линке, что есть люди разного сорта. Этот человек, который пил твой коньяк в моем доме, в тридцать третьем во главе группы ученых поддерживал закон о предотвращении больного потомства. А после несколько лет был инспектором Наполас в Пруссии.
Ноэль побледнел. Судорожно сглотнул и оглянулся на дверь, словно бы ожидал увидеть там Кунца. Потом взгляд его вернулся к ней. Он был совершенно больным. Лицо же теперь ничего не выражало. Жили только глаза.
— Я не знал этого, — сказал он. — Я любил историю. Он был историком.
— У него были разнообразные интересы, — глухо ответила Грета. — И грандиозные мечты. А когда ему назначат штраф, он без труда найдет эту незначительную для него сумму, — она помолчала и посмотрела ему прямо в глаза. — Я хотела всего лишь учить детей. Теперь мне отказано в получении свидетельства о том, что я прошла денацификацию. А он пройдет. Такие, как он — проходят. Ведь он всего лишь историк.
— Перестань, пожалуйста, — прошептал Ноэль. — Я не знал ничего…
Потом стремительно подошел к столу, взял пустую чашку, открыл бутылку и плеснул в нее коньяку. Быстро осушил ее и снова оглянулся на Грету. Она смотрела, как он пьет. И чувствовала, как коньяк обжигает ее горло, проваливаясь вниз.
— Я ничего этого не знал, слышишь? — хрипло выдохнул он.
— Ты забыл, где ты. И кто вокруг тебя.
— Я забыл. Рядом была ты.
— Я такая же, — она слабо пожала плечами.
Ноэль резко обернулся к ней. На губах его вдруг отразилась улыбка. Но улыбка была злой, будто это он не улыбался, а скалился.
— Из нас двоих людей убивал я. И убивал бы снова, если бы пришлось вернуться в то время. Если таким я тебе не нужен, то я с этим ничего уже не смогу поделать.
 
Грета вздрогнула. Но это от холода, окно по-прежнему было открыто. Она подалась к нему, словно хотела что-то сказать, но резко развернулась и вышла из кухни.
  
15
 
Последующая неделя была тихой в сравнении с остальными. Лейтенант Уилсон возвращался домой раньше, чем все предыдущие дни. Но едва ли можно было назвать это улучшением. Пил он теперь в своей комнате. И очень много курил. По-прежнему в форточку, но табаком все-таки пропахли все вещи, постоянно тянуло в коридор и на лестницу. Когда с утра он уходил на службу, то, здороваясь с Рихардом или изредка с Гретой, если она оставалась дома, был очень вежлив и сдержан. Совсем как в первые месяцы своего пребывания в Констанце. Будто они чужие. С той лишь разницей, что чужим он больше не был. И самого себя он не чувствовал чужим. От этого становилось лишь горше.
В Страстную пятницу к Риво не поехал, хотя генерал ничего не отменял. Приехав со службы позже, чем обычно, он прошел мимо гостиной, где Грета по своему обыкновению у окна чинила белье, потом вернулся, поздоровался и поднялся к себе. Грета подняла голову, запоздало пробормотала приветствие, прислушалась к его тяжелым шагам по лестнице. Потом в доме снова установилась совершенная тишина. Только на стене тикали часы. Тикали как обычно. Необычным было присутствие Ноэля дома в пятницу.
Она была уверена, что он пьян. И на этом не остановится. За прошедшую неделю она часто слышала, как под утро он начинал бродить из комнаты в уборную. И знала, что только она виновата в этом.
Грета склонила голову к своему шитью. И неожиданно подумала, что могла бы подняться к нему. И все было бы иначе. Для нее, для него. Собрав нитки и сорочки, она почти взлетела по лестнице. Но направилась в свою комнату. Там замерла на кровати, прислушиваясь к тишине за стеной. До утра вздрагивала от каждого звука, шороха, и с облегчением заметила, как за окном начало светлеть.
Тальбах велел явиться с самого утра. Убрать в погребке и принимать первых субботних посетителей, которые ожидались в большом количестве: пока женщины на службе, мужчины не преминут заглянуть и выпить по кружке пива.
И только Рихард Лемман не нарушал своего привычного уже распорядка. Встал раньше лейтенанта и позже Греты. Убедившись, что кофе варить некому, сварил сам. С наслаждением, не дожидаясь, пока напиток остынет, и обжигая язык, стал пить. Проводил взглядом хмурого и помятого Уилсона, прошедшего со своим извечным «Желаю вам доброго дня, герр Лемман» мимо кухни.
— Господин лейтенант! — окликнул его Рихард.
Уилсон снова показался в дверях и коротко кивнул немцу.
— Сегодня суббота, — с улыбкой сказал Лемман.
— А мне нужно завершить дела, — в ответ улыбнулся Ноэль.
— Служба?
— В том числе.
— И поздно придете? На шахматы вас не ждать?
— Давайте завтра… Я буду к ночи.
— Воля ваша.
Ноэль пошел прочь, и теперь уже немец наблюдал, как он пересек двор и сел в машину. Когда автомобиль отъехал, Рихард тяжело вздохнул и задумчивым взглядом стал изучать узор на ободке чашки, прекрасно сознавая, что предложение сыграть в шахматы было неуместным. Происходило что-то, чего он не понимал, но и понимал одновременно. Что-то, отчего лейтенант сошел с ума, а Грета решила уморить себя голодом.
Рихард допил свой кофе, вымыл чашку, оделся и отправился за газетой. Даже союзническую — и ту еще надо было достать. Но вернулся ни с чем. Газеты не было. Раньше надо вставать.
 
После обеда в виде капустной похлебки, думал вздремнуть пару часов. Но стало не до сна. В дверь постучали, пришлось открывать.
— Маргарита Леммен здесь проживает? — спросил молоденький солдат на крыльце дома. Он говорил с сильным французским акцентом и совсем не походил бы на солдата, если бы не форма.