После огня (СИ)

— Обедать будешь? — спросил он, не поздоровавшись. — Прости, я тебя не дождался. Сейчас соберу.
Грета отрицательно мотнула головой. Ей совсем не хотелось обедать. Как и обычно. Она ела лишь потому, что Рихард говорил: надо!
— Не буду, — она медленно прошла к дивану и тяжело опустилась на него. — Меня уволили.
Рихард замер, не донеся ломоть до рта в очередной раз, и внимательно посмотрел на молодую женщину. Потом кивнул и легко сказал:
— Уволили. Понятно. По-твоему, это повод не обедать?
— При чем здесь обед? — нахмурилась Грета. — Как мы дальше будем?
— Найдем тебе другую работу, — пожал плечами Рихард.
— Вам легко рассуждать, — тоскливо протянула она. — Вспомните, сколько месяцев я оббивала пороги, прежде чем нашла эту. И если бы их учительница младшей школы не погибла… — резко замолчала и махнула рукой.
— Грета, мы только-только справили тебе новые башмаки. Теперь ты будешь оббивать пороги с шиком. И надеяться, что кто-нибудь еще погиб.
Рихард рассмеялся, но смех у него вышел тяжелым, будто удары молота о наковальню.
Чуть приподняв брови, Грета долго смотрела на пожилого человека, единственного близкого, который остался у нее на всей земле. И как бы ни шокировалпорой мрачный юмор Рихарда, у Греты получалось не задумываться об этом. «Он не такой, каким хочет казаться!» — твердила она себе. Остаться без Рихарда она бы не смогла. И Грета всегда помнила, как много он делал для нее, особенно в последнее время.
— Сейчас и начну, — поднявшись, усмехнулась она и направилась к выходу.
— Стой! — рявкнул Рихард. — Стой, говорю!
Она послушно остановилась и обернулась.
— За что хоть уволили?
— Герр Мёллендорф заявил, что я не обладаю независимостью мышления, а без этого учителю сегодня никак нельзя. Что еще не время возвращаться к учебникам Веймарской республики, и я слишком много на себя беру, предлагая ему, ветерану Вермахта, такое, — спокойно и равнодушно рассказывала Грета. — Всего лишь потому, что теперь директору понадобилось мое место для своей дочери. Две недели назад он так же уволил учителя немецкого языка. А через день новой учительницей стала фрау Мёллендорф, — она помолчала. — А говорят, что теперь учителям будет полагаться паек. Но вместо этого я осталась даже без жалования.
И вдруг лицо ее некрасиво искривилось, губы мелко задрожали, и Грета расплакалась, рукой размазывая по щекам слезы и не пытаясь успокоиться.
«Жалкая, безвольная кукла», — подумала она и громко всхлипнула.
— Ну-ну-ну… — пробормотал Рихард. Все знали, как он не выносил слез, в особенности женских. С детскими было куда проще сладить. Он торопливо убрал в сторону недоеденный хлеб и подошел к Грете. Взял ее за плечо единственной рукой — вторая была искалечена почти тридцать лет назад и представляла собой обрубок, заканчивавшийся у локтя. И проговорил:
— А плакать зачем? Или ты полагаешь, что с красным носом тебя быстрее возьмут на работу?
— Меня никуда не возьмут, — продолжала всхлипывать Грета.
— Куда-нибудь возьмут. Куда-нибудь, где твоих силенок работать не хватит. Потому пойдем обедать.
Продолжая вытирать слезы, она вздохнула и подошла к буфету. Отрезала и себе хлеба, налила немного молока и села к столу, поставив перед собой еду. Но есть не стала. В горле по-прежнему стоял ком.
— Ешь, говорю, — просто сказал Рихард, устроившись напротив, и стал внимательно рассматривать ее лицо, в чертах которого сохранились те же удивительные нежность и мягкость, что были еще шесть лет назад. И все равно, что с тех пор лицо это сделалось худым и острым. А глаза удивительного цвета, каким бывает у берега от водорослей вода в Бодензее, давно разучились улыбаться. Странно, но чаще всего Рихард вспоминал ее улыбку. Какой та была еще до войны и в первый ее год. Сначала улыбаться начинали глаза, а уже после улыбка отражалась на губах. И ранние морщинки были в уголках глаз, а не возле рта. Теперь она походила на тень самой себя, прежней. От переносицы под нижними веками расплывались темные круги, щеки чуть впали. А восхитительные светлые волосы, которые превращали ее в настоящую красавицу, теперь вечно были связаны в тугой узел на затылке. Иногда Рихард задумывался, кто из них старше на самом деле… И все-таки нежность в ее чертах оставляла надежду… Нельзя быть несчастной с таким лицом. Так не должно случаться.
 
— Не нужно тебе бродить по школам, — вдруг сказал он. — Толку не будет, а слезы будут. Сама подумай — кончено все. Думаешь, они позволят национал-социалистам жить, как жили? Учительство теперь не для тебя. Что-то другое придумаем.
Грета вяло кивнула, откусила немного хлеба и огляделась.
— Надо придумать, что можно продать. Мы за мои ботинки должны еще половину. А, может, их и продать? — она выставила ногу из-под стола. — Все равно скоро лето.
— Лучше продай меня, чем ботинки! — вдруг рассердился Рихард. — Впрочем, кому нужен калека…
— Мне.
Грета встала из-за стола, подошла к Рихарду, наклонившись, поцеловала его в щеку и вышла из столовой. Она знала, что сейчас снова расплачется, и знала, как сильно он этого не любил.
  
2
 
Лето 1945 года, Констанц
— Дом старый, но довольно большой. В нем живут два человека. Она — бывшая учительница. Состояла в НСДАП с 1936 года. Он — инвалид. Не думаю, что они будут вам мешать.
— Инвалид и нацистка? — лейтенант Уилсон приподнял бровь. — Как бы я им не помешал.
— Дом большой, — гнул свое капрал. — Мебели немного, но зато сможете отдохнуть в одиночестве. Ваша комната на втором этаже. Тихо. Все лучше, чем казарма.
Ноэль отвлекся от дороги, стелившейся перед ними брусчатой мостовой, и посмотрел на своего спутника.
— Я бывал в местах, рядом с которыми и казарма покажется райскими кущами.
— Да но… генерал Риво дал особые указания относительно вашего размещения. Он поселился на соседней улице и желает, чтобы вы…
— Чтобы я всегда был под рукой, — закончил за него Уилсон. — Будет вам, капрал. Мне все подходит. Если только эта нацистка не устроит поджог среди ночи — со второго этажа разве только в окно прыгать.
— Не думаю, чтобы ей пришло такое в голову, — капрал был молод и предельно серьезен, до скуки. — Капитан Юбер собирал сведения о них и счел возможным…
О том, что Юбер — пьяница и шутник, Ноэль промолчал. Потому что только в его больную голову могло прийти поселить лейтенанта Уилсона к члену НСДАП.
— Ваши вещи из мэрии перевезут сегодня к вечеру.
— У меня их, по счастью, совсем немного.
Всего один чемодан, да и то из ценного в нем было только письмо отца, полученное перед самым отъездом в Констанц. Это же письмо было первым от семьи с самого начала войны. Краткое и сдержанное — так всегда писал отец. Они с мамой вернулись в Париж сразу после освобождения. Еще несколько месяцев у них ушло на поиски старшего сына. А тем временем младший, Оскар, совершил восемь вылетов в места боевых действий. Он теперь служил фотокорреспондентом. Ноэль помнил его еще тринадцатилетним подростком, когда видел в последний раз.
Они подъехали к дому, сложенному из серого камня. И Ноэль невольно улыбнулся, сообразив, отчего его не поселили на первом этаже — одна из нижних веток раскидистого дерева упиралась в окно, угрожая выдавить стекло. Это показалось ему отчего-то смешным. Зато не нужны занавески — в комнате и без того вечно темно.
Они поднялись на невысокое крыльцо, и капрал постучал в дверь. Открыл им инвалид. Мужчина старше среднего возраста и без руки. Он хмуро глянул на них и отошел в сторону, молча пропуская их внутрь.
 
— Лейтенант Ноэль Уилсон, — представился Ноэль, чуть кивнув хозяину дома.
— Лемман. Рихард Лемман, — отозвался инвалид. — Когда-то служил рядовым, пока не оцарапало.
Потом он обернулся к капралу и, хмуро улыбнувшись, сказал:
— Я думал, господин лейтенант — француз.
— Француз, — сдержанно ответил Ноэль, не дожидаясь, пока капрал Жером поднимет челюсть, оправившись от возмущения вольностями герра Леммана.