Экземпляр (СИ)
— Да твою ж мать! — выругался Костя. — Ну не свинья ты, а?
— Блин, Костя! — Женька засунул куда-то в угол бутылку и коробку и отчаянно замахал руками.
— Что мне теперь делать? Как я в таком виде поеду на вечеринку?
— Так мы же запаску взяли! — Женька полез куда-то в другой угол и вытащил на свет божий нечто, завернутое в полиэтиленовую пленку. — Переодевайся. Эту выбросим, хрен с ней.
И Костя, которому помогали Женька и Ясмина, наскоро переоделся. Новая рубашка была белоснежной, пахла лавандой и божьей благодатью, но один был в ней минус, и минус весьма существенный: она была мятой, как сволочь. Впрочем, времени на глажку уже не оставалось — они и так чудовищно опаздывали.
Наконец лимузин остановился.
— Ну что, мальчики, — Ясмина обольстительно улыбнулась, — вы готовы сиять?
16
Векслер принимал в огромном особняке из белого камня, и Костя готов был поклясться, что ни разу прежде он не видел этого прекрасного здания, что и не было его прежде, что не мог такой чудесный архитектурный цветок вырасти в Воскресенске-33. Этот особняк был явно перенесен сюда из другого мира. Здешняя реальность не могла произвести на свет ни ажурную балюстраду, ни крутые ступеньки, ни летнюю веранду, ни высокие стрельчатые окна — здешняя реальность и слов-то таких не знала. Более всего особняк Векслера походил на элитный санаторий где-нибудь в центре Сочи.
Поднялись по ступенькам на крыльцо. Ясмина шла впереди, точно гордая принцесса, Костя с Женькой плелись в арьергарде. Костя все никак не мог отделаться от ассоциаций с телепередачей «Что? Где? Когда?», которую любил смотреть в детстве. Ему все казалось, что сейчас распахнутся двери и к ним торжественно выйдет, например, довольный и радостный Борис Бурда, держа в руках заветную хрустальную сову. А может, и не Борис Бурда, и не Федор Двинятин, и не Александр Друзь, и даже не Андрей Козлов, а сам, чем черт не шутит, Якоб Левинсон.
Двери действительно распахнулись, но на пороге показался всего лишь лакей в ослепительной золотистой ливрее. Он пропустил внутрь Ясмину, Евгения Николаевича и Костю и даже склонил золотистую голову в знак почтения. Тут же подлетел другой лакей, лицом ничуть не отличимый от первого, такой же стройный, румяный и златовласый, забрал у всех верхнюю одежду и куда-то ее поволок, очевидно в гардероб. Костя не сразу заметил, что вместе с одеждой златоглавый лакей уволок еще и Ясмину Керн, потому что они остались с Женькой вдвоем посреди огромной залы. Его начала бить крупная дрожь. И ровно в тот момент, когда Костя уже захотел провалиться сквозь землю или бежать отсюда без оглядки, на сцене появился еще один светловолосый гражданин в безупречном костюме.
— Гутен абенд, господа, — произнес он, приблизившись.
Он внимательно осмотрел вошедших, словно давая им мысленную оценку. Костя под его трепетным взглядом аж съежился. Более всего его смущала, конечно же, мятая рубашка.
— Обер-церемониймейстер фон Хоффман, — отрекомендовался блондин, даже в знак вежливости не подав вошедшим руки.
— Я, пожалуй, пойду, — засуетился Женька. — У меня дел много. Гуте нахт, герр Хоффман!
— Фон Хоффман, — ледяным тоном поправил обер-церемониймейстер. — Фон Хоффман.
— Ага, — вякнул Женька и поспешил свалить, оставив Костю наедине с этим кристальным Хоффманом, который «фон».
Если бы порядок был человеком, он определенно бы выглядел как господин фон Хоффман. Орднунг, сферический орднунг в вакууме. Внешний вид обер-церемониймейстера был безупречен до тошноты — идеальный черный смокинг с шелковыми обшлагами, насмерть отутюженные брюки со стрелками, которые (и брюки, и стрелки!) можно было смело отправлять в палату мер и весов, лакированные ботинки, сверкавшие безупречной чистотой и отражавшие яркий свет огромных люстр. Костя в мятой рубашке готов был провалиться в преисподнюю, настолько ему было стыдно перед этим невыносимо идеальным фон Хоффманом, и останавливало его только то, что он отчетливо понимал, что, скорее всего, именно в преисподней они сейчас и находятся. Светлые волосы обер-церемониймейстера были разделены на прямой ряд по моде двадцатых годов и обильно напомажены каким-то средством, скорее всего бриолином, острые скулы словно были готовы прорвать тонкую кожу и выйти наружу, а еще он носил очки с еле заметной оправой, но толстыми стеклами, и из-за этих старомодных очков его светлые голубые глаза, искаженные линзами, выглядели немного безумно.
— Григорьев? — холодно осведомился фон Хоффман.
— Все верно, — дежурно ответил Костя, пытаясь хоть немного осмотреть помещение и не выглядеть при этом как восьмиклассник из школы коррекции, которого в первый раз за ручку привели в Третьяковку.
Они находились в небольшой по размерам зале — спортзал в Костиной школе был не намного, но побольше. Зала освещалась тремя огромными хрустальными люстрами, и лампочки в этих люстрах давали резкий и очень болезненный свет. От этого света у Кости моментально начали слезиться глаза. Мраморные стены, украшенные лепниной, как в доме самого успешного цыганского барона. Блестящий паркетный пол, идеально чистый, будто бы, прежде чем пройти по этому паркету, всем гостям приходилось мыть свою обувь с мылом, — вот настолько первозданным все выглядело. А собственно, и все — мебели никакой в этой зале не было.
— Вы опоздали, господин Григорьев, — Хоффман говорил тихо, неторопливо, роняя слова, как мелкие льдинки.
— Я прошу прощения.
— Я вас извиняю исключительно ввиду того, что вы здесь новый человек, — ответил обер-церемониймейстер. — Волнение, юноша, можете оставить за порогом. От вас ничего не требуется — можете общаться с гостями, можете нет. Расслабьтесь, развлекайтесь и наслаждайтесь свободой.
Тут Хоффман поворотился на каблуках и, оставшись повернутым вполоборота к Косте, задумчиво приподнял указательный палец, словно вспоминая что-то.
— У вас будет спутница — милая Дейзи. Я сейчас вас познакомлю. Пойдемте со мной.
Хоффман уже повернулся спиной и направился в сторону еле заметной двери в углу — Костя только сейчас обратил на нее внимание, а может быть, она только сейчас и появилась. Ему не оставалось ничего другого, кроме как покорно пойти за этим кристаллическим обер-церемониймейстером фон Хоффманом.
17
Они шли узкими полутемными коридорами, освещенными газовыми рожками, шли на мягких лапах, почти по-кошачьи — ноги утопали в ковролине. Стены были выкрашены в бордовый цвет, и такого же цвета был ковролин, и Косте, потерявшему счет этим бесконечным коридорам, казалось, будто они сейчас находятся в каком-то старинном театре, где вельможи смотрят спектакли, восседая в отдельных ложах, и вот сейчас они с фон Хоффманом пройдут на сцену, и сцена будет озарена софитами, а из зрительного зала на них будут смотреть богачи в ослепительных костюмах, все как в том сне, который Костя видел дважды, но ничего этого не происходило, интерьер не менялся, и они все так же шли и шли бесконечными коридорами.
Потом коридоры сменились широкими мраморными лестницами с золочеными перилами, и Костя уже устал считать ступеньки, а они все продолжали спускаться, и очень много прошло времени, прежде чем эти лестницы закончились. Наконец Костя, влекомый обер-церемониймейстером, оказался в маленьком закуточке. Плюшевый угловой диванчик, маленький журнальный столик, на столике круглая стеклянная пепельница, чистая и свободная от окурков, — так могла бы выглядеть лаундж-зона в элитном борделе.
— Присядьте пока, — скомандовал Хоффман, указывая на диванчик. — Курить можно. Я позову Дейзи.
Фон Хоффман со строгим выражением лица произнес все эти указания и моментально куда-то исчез. Костя достал из кармана пачку сигарет и, пользуясь разрешением, неторопливо закурил. Он уже успел расплющить бычок о мутное стекло пепельницы, как появился Хоффман в компании миниатюрной блондинки. Ее обесцвеченные волосы, точно легкий пух, были подстрижены в стиле Мэрилин Монро, хотя внешне девушка была совсем не похожа на пин-ап-красотку. Фон Хоффман (Дейзи эта была маленького роста и не доставала ему даже до плеча) сверху вниз посмотрел на девушку и стал похож на строгого гувернера, вот-вот готового отчитать свою нашкодившую воспитанницу.