Враг мой любимый

– Виноват, Ваше Сиятельство! – Пробормотал и потер бровь указательным пальцем.
Спиридов смягчился, но напускная строгость не сходила с его лица. Стрельцов хитрая, подлая лисица, стукач и склочник ничего кроме презрения к нему в роте не испытывали.
Я невольно дал повод избавиться от капитана быстро и безболезненно, как от зловонного гнойника под скальпелем умелого хирурга.
– Управы на вас нет, оболтусов! Шатаетесь без дела вот и беситесь!
– Ваше Сиятельство, мы уже несколько месяцев сидим без дела…Женщин в глаза не видели…. Мы хотим воевать!
– Навоевался уже! Да так, что стыдно смотреть на тебя. Завтра вступишь в должность командира «Святого Алексея» и направишься в Восточную Пруссию. Там требуются подкрепление и поддержка флота. Вон с глаз моих, поговорим, когда вернетесь! Переведу тебя в Измайловский полк, чертовски ты мне надоел, Никитин! Посидишь немного на суше! Послужишь отечеству и Елизавете матушке!
***
Крики конвоиров отвлекли от мыслей.
– Так, по одной поднимаемся по трапу! По одной я сказал! Не толкаться, все успеете, никого на берегу не оставим и не мечтайте! Разговоры прекратить!
Меня передернуло от отвращения. Отбросы общества, без лица и без имени, скоро они канут в небытие, в далекой ссылке. Юношеский максимализм и полное отсутствие терпимости к тем, то ниже сословием, чином, статусом. Тогда я не понимал, как ничтожно мал этот шаг с пьедестала в грязь. Сегодня ты любимец и фаворит, а завтра в опале на таком дне, из которого выбраться можно только на тот свет. Но в двадцать два в жизни есть лишь черное и белое.
Женщины болтали, некоторые смеялись, грязно ругались, кто-то плакал. Их было не больше двадцати. Все одеты в коричневые платья из грубого сукна, серые платки, и обветшалые, старые тулупы, побитые временем и молью. В руках узлы держат и с ноги на ногу от холода переминаются.
Впрочем, моряки найдут чем тут поживиться, а ему, командиру, потом отвечать за беспредел и разврат. Эти похуже портовых бл**ей будут – таким букетом наградить могут лекарями не напасешься.
Надо приказать выставить лохани и всех вымыть. Мне только вшей на судне не хватало или туберкулеза. Нам плыть довольно долго подцепят хворь и придется остановки делать, а если впереди новый приказ. Война-то не окончена. В любой момент могут призвать обратно.
Внезапно подул ветер, и мне вдруг показалось, что среди этих серых голов в арестантских платках, блеснуло золото. Это порыв ветра сорвал платок с головы одной из заключенных. Ее волосы радужным блеском всполохнули в серой массе, засияли. Все стихли и зачаровано смотрели на это чудо. Выглянуло солнце из-за туч, и волосы девушки засверкали сильнее, ярче, словно споря с самим солнцем. Внутри всё всколыхнулось быстро, стремительно с такой оглушительной скоростью, что дух захватило. Я невольно подался вперед. Послышался свист и улюлюканье моряков. Первым опомнился рыжий конвоир, он поднял платок заключенной и дернул ее за локоть:
– Быстро накрой голову!
Девушка выхватила у него платок, но повязать на волосы не торопилась:
– Тебе то что, начальник? Или боишься, что захвораю? Заботливый ты наш!
Дерзкая. Я усмехнулся, пока что не видел ее лица, только серый тулуп и волосы, они колыхались на ветру, как ослепительное полотно. Откуда взялись такие чистые и блестящие? Заключенные месяцами не мытые, нечёсаные у всех космы соломой, слипшейся из-под платков торчат, а у этой сияют как солнце.
– Правильно, Катька, прибереги прелести для чинов повыше. Ты у нас девка благородных кровей. Сдался тебе Иван?! У него в кармане тулупа дыра размером с его яйца: ни мыла тебе, ни кружев, ни гребней!
– Заткнитесь подлюки! – Иван обвел толпу яростным взглядом, – Пайку отменю с голодухи ноги протянете.
– Мы тебе Катькиными космами заплатим, возьмешь, начальник? Не побрезгуешь?
– Какой там побрезгует, – заржала одна из каторжных, – он слюни по ней еще с переправы пускает. Ванек, ты губень-то закати – барыня они, голубых кровей! Слышали байку про папеньку? То-то же. Это тебе не крепостную за кусок хлеба за ляжки и сиськи лапать. Это княжна молодая. Рубликов поди столько за всю свою службу не наработал.
 
Заключенные расхохотались.
– Ага княжна. Морду Верке когтями разодрала в кровь.
– Заткнуться всем!
Я спустился вниз, пока не вмешиваясь, уверенный, что конвой сам справится. А волосы действительно, как золото. Не рыжие и не светлые, а именно золотые. Конвоир стоял напротив заключенной и не сводил с нее глаз. Сам орет голосом хриплым, а глаза плотоядно сверкают.
– Опростоволосилась она! Там тебе вмиг патлы повыстригут, что б живность не завелась! Надень платок, я сказал, не то лично налысо обкромсаю!
– Катька, поди боится начальник, что уведут тебя у него. Матросиков молодых вона сколько, а еще и офицеры титулованные. Вдруг на космы твои позарятся, а ему и обломится.
– Ух, курвы, а ну рты позакрывали! А ты быстро платок надела и наверх пошла. Не то пайки вечерней лишишься, богом клянусь.
– Плевать! – девчонка снова рассмеялась.
– Доплюешься мне сейчас, сучка заносчивая. К крысам в трюм отправлю.
– Хочешь узнать насколько плевать? Вот так!
Она хохотала звонким переливчатым смехом, а потом плюнула рыжему в лицо. Женщины заулюлюкали, а конвоир дернул бунтарку за волосы и замахнулся, платок выпал из ее рук.
– Ах ты ж сука! – Его тяжелая, здоровенная ручища взметнулась и опустилась на лицо заключенной и девушка навзничь упала на палубу. Конвоир сцапал ее за шкирку, рывком поднял на ноги и замахнулся снова.
Я неожиданно для себя самого перехватил его запястье и сжал до хруста. От удивления и боли он дернулся, и его розоватая физиономия, покрытая веснушками, покраснела. А я посмотрел на заключенную и …Меня заклинило, как затвор ружья. Твою мать! Я не понимал, что все сильнее сжимаю запястье конвоира и он жалко кряхтит и даже приседает от боли, а девчонка вытирает разбитую губу тыльной стороной ладони и смотрит на меня дьявольскими синими глазами. И у меня во рту стало сухо, как в полуденный зной. Сердце забилось о ребра в такой бешеной скачке, что стало больно дышать. Не видел красоты такой отродясь, разве что на иконах. Кожа нежная, прозрачная, глаза огромные синие-пресиние, как поле васильков. Ресницы словно у куклы длиннющие, пушистые, загнутые кверху. Матушка таких из Франции привезла когда-то. Они на полке в её комнате сидели одна другой краше, а я с раскрытым от восхищения ртом по долгу их рассматривал, а матушка мне про каждую сказку сочиняла.
Заключенная голову к плечу склонила и взгляд не отводит глядит прямо в душу. Кажется, все голоса вокруг стихли и корабль качать перестало на волнах.
Смотрю на нее и млею. Курносый маленький нос и рот сердечком. Губы алые, сочные, подбородок острый. И брови соболиные, как нарисованные кистью художника. Оторваться не могу…Вовремя опомнился. Отрезвили арестантский тулуп и волосатая рука конвоира, которая хрустела под моими пальцами. Синие глаза девчонки на мгновение вспыхнули…Но тут же погасли, а затем в них сверкнул вызов. Ни тени страха. Вызов и ненависть. Упрямая, несгибаемая ненависть. А я смотрел и не мог оторвать взгляд, жадно пожирал, впитывал ее образ. Мне казалось, что даже если я зажмурюсь у меня все равно будет резать глаза. И плевать на арестантские тряпки она в них выглядела ничуть не хуже, чем некоторые в шелках и кружевах. Кожа невероятная белая, прозрачная, как у фарфоровых статуэток. Сам не понял почему в горле пересохло возникло непреодолимое желание стереть кровь с ее острого подбородка.