Буканьер (СИ)

Негры обеспокоенно смотрели то на меня, то на соплеменника, а я не знал, с чего начать.
— Разойдитесь, мать вашу, — приказал я.
Света в бараке и так было немного, а ниггеры ещё и загораживали мне обзор. Но два раза спрашивать не пришлось, этим неграм уже вколотили рефлекс к подчинению, и они живо разбежались в стороны, продолжая наблюдать за моими действиями.
— Дай сюда, — я взял испуганного Себадуку за руку и попытался осмотреть укус.
Похоже, змея бросилась на него, когда Себадуку дёргал сорняки, в которых она пряталась. Область вокруг укуса немного покраснела и опухла, ровные следы зубов отчётливо виднелись на чёрной коже. Я пытался понять, что с этим делать, но ничего не приходило в голову.
— Как она выглядела? Змея, — попытался выяснить я, но Себадуку только дрожал и испуганно смотрел на меня.
— Себадуку не знай язык ваш народ, — сказал другой негр.
Я тихо выругался по-русски. Ещё лучше.
— Спроси его, как змея выглядела, — сказал я.
Переводчик что-то быстро не то прощёлкал, не то просвистел, и Себадуку вдруг развёл руки в стороны, будто рыбак, показывающий, какую он щуку на выходных поймал.
— Вот такой длинный была, — пояснил толмач.
— Тупорылый ты негритос, — вздохнул я. По-русски, конечно же.
Мне стало ясно, что чётких ответов я не добьюсь, и только зря трачу драгоценное время. А ведь эти несколько часов я мог потратить на сон. Я решил побыстрее отделаться от Себадуку с его укусом, а если он помрёт, то сказать, что такова воля божья. Но спектакль всё-таки был нужен.
— Воды принесите, — приказал я.
Через минуту кто-то сунул мне под нос глиняный черепок с водой, я даже сперва не заметил, но когда заметил — вздрогнул и отшатнулся, едва не разлив всю воду. Могли бы и не подкрадываться в темноте, черномазые. Но благодаря этому в мозгу молнией сверкнула идея — вот они, диверсанты, разведчики, пластуны, которые помогут мне (да и себе тоже) сбежать отсюда. Нужно только дождаться безлунной ночи и выбраться из барака, а уж передушить охранников в темноте — дело техники.
Я поднялся с этим черепком в руках, припоминая все выпуски «Битвы экстрасенсов», воздел правую руку над головой Себадуку, удостоверившись, что он смотрит на меня во все глаза, как и остальные ниггеры, а затем пролил несколько капель воды ему на голову.
— Словно яд змеиный в руку ниггера! На Гаити рать российская вошла! Не оставив ниггеру ни выбора! Вода целебная по жилам пошла! — громко продекламировал я первое, что пришло в голову, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более зловещим и загадочным.
Все вокруг, затаив дыхание, наблюдали за происходящим колдовством. Себадуку так и вовсе даже не моргал.
— Пей, — приказал я, протягивая ему плошку с водой и показывая жестом для лучшего понимания.
Себадуку жадно схватил плошку обеими руками, даже не обращая внимания на боль, и присосался к воде, будто это была не сырая вода из колодца, а целебный нектар. Впрочем, для него так оно и было, пусть лучше верит в целебную силу.
— Скажи ему, рану не чесать, не давить, не тревожить, — подкрепляя каждое слово жестами, сказал я переводчику, а тот прощёлкал это всё для Себадуку.
Укушенный ниггер часто-часто закивал, рассыпаясь в благодарностях на своём жутком языке, и я напоследок перекрестил его и благословил. Остальные негры тоже наперебой стали меня благодарить, и мне даже сделалось чуть-чуть неловко, но виду я не подал.
— Потом рассчитаетесь, — сказал я, и отправился на своё место.
Стоило мне только лечь и отвернуться к стенке, как меня прорвало на истерический смех, который я изо всех сил пытался сдерживать, прикусив себе руку, но он всё-таки иногда прорывался всхлипами и хрипами. Негры, небось, считают, что я тут борюсь со злыми духами, которых забрал на себя, ага. Но посмеялся я знатно, до слёз и боли в животе.
Была уже глубокая ночь, и большая часть обитателей барака давно спала. Вскоре и я к ним присоединился.
Наутро, к моему великому удивлению, Себадуку не умер. Даже наоборот, он очень даже неплохо себя чувствовал, радостно щёлкал и посвистывал что-то своим соплеменникам и гордо демонстрировал следы змеиных зубов всем желающим. Ему (да и мне тоже) сильно повезло, что змея оказалась неядовитой. Ну или моё колдунство оказалось настолько могучим, что растворило яд, но я в это не верил, в отличие от всех остальных.
 
Поверил даже Шон, который подошёл ко мне в очереди за баландой.
— Так ты и впрямь умеешь? Ну... Ты понял, — тихим шёпотом спросил он, воровато поглядывая по сторонам.
— Пускай все так думают, — пожал я плечами. — Нам же лучше. Ниггеры нам помогут.
Шон расплылся в улыбке, смотревшейся на его изуродованном лице, как насмешка над самой концепцией улыбки, и хлопнул меня по плечу.
— Ладно, храни свои секреты, — хохотнул он, взял миску с баландой у недовольной поварихи-индианки и отошёл. Явно мне не поверил.
Пусть думает, что хочет, лишь бы помог мне сбежать отсюда. Его мнение, конечно, для меня было весомее, чем отношение любого из негров, но и полагаться на него целиком я не мог. Здесь я мог полагаться только на себя.
Авторитет мой взлетел до небес. Передо мной почтительно расступались, спрашивали моего мнения по каждой мелочи, и это не могло ускользнуть от цепких взоров охраны. Я привлекал слишком много внимания к своей персоне, и это становилось опасным.
Нас распределяли на работы, как обычно, выстроив перед крыльцом хозяйской усадьбы. Колодки с бурыми засохшими каплями, уже глубоко въевшимися в дерево, пустовали, но всё равно невольно притягивали взгляд, как притягивает его нечто уродливое и чертовски опасное. Как спящий великан.
Перед разномастным строем оборванных и тощих рабов прошагивался месье Лансана, отправляя кого на лесоповал для расчистки новых полей, кого на поле, кого на стройку или по мелким поручениям. Взмах смуглого мясистого пальца определял, идёшь ты сегодня копать или рубить, таскать или пилить, и каждый из стоящих в строю, даже те, кто ни слова не понимал по французски, внимательно следили за этим пальцем, чтобы не оказаться наказанными за нерасторопность.
Шона снова отправили ворочать тяжёлые брёвна на лесоповале, Себадуку и его соплеменников снова отправили в поле, ухаживать за молодыми побегами тростника. Одудуву, синего и опухшего от побоев, отправили помогать на кухню. Потихоньку распределяли и остальных, негров, индейцев, белых каторжников, закупов и просто случайных неудачников вроде меня. Я сосредоточенно следил за Бернаром, но всякий раз он указывал на других рабов, а меня будто бы вовсе не замечал.
Месье Лансана, сам наполовину не то негр, не то индеец, указывал то на одних, то на других, без всякой жалости направляя измождённых рабов на любые, даже самые тяжёлые работы, не делая различий между неграми и белыми. Он ненавидел всех одинаково. Небольшими группками рабы отправлялись трудиться до самого заката под вооружённой охраной, но не я. Меня посетила смутная тревога. Будто бы Лансана специально оставляет меня напоследок, на десерт.
Вскоре последнюю группу рабов отправили грузить мешки с сахаром, и я остался один на один с надсмотрщиком. Бернар Лансана подошёл ко мне и окинул пристальным взглядом, в котором сквозило подозрение. Я почувствовал, как пересыхает в горле, а ноги сами собой превращаются в кисель, но сумел взять себя в руки.
— Англичанин, — хрипло произнёс Лансана. — Пойдём-ка, побеседуем.
  
Глава 10
 
Я замер перед ним, как кролик перед удавом, прекрасно понимая, что достаточно одного неверного слова или даже взгляда, и меня запорют в этих колодках, что маячили за спиной Лансаны как безмолвное напоминание.
— Месье? — медленно спросил я.
— Да не трясись ты, — хмыкнул надсмотрщик. — Мне сказали, ты рабов лечишь.
Значит, кто-то донёс. Этого стоило ожидать.
— Да, месье, — сказал я. Отпираться было глупо.
— Зачем? — спросил он.
Меня не покидало ощущение, что он видит меня насквозь. Я затруднялся с ответом, поскольку и сам не знал, для чего именно я это начал.