Наследие проклятой королевы (СИ)

Пока бегал и матерился, наступила ночь. Катарина куда-то запропастилась, Урсула сказала, что девушка умчалась в храм. Пришлось ужинать и ложиться спать в одиночестве.
Сон не приходил. Во-первых, Урсула храпела под дверью, а во-вторых, по усадьбе ходила охранница с колотушкой и кричала, что всё спокойно. Оно может и спокойно, но под громкое быстро тук-тук не уснёшь.
Попытки поколдовать на ночь глядя не увенчались успехом, и в голову по-прежнему лезли мысли про симбионтов. Радости не добавляли и крысы, шуршащие под кроватью. Я крыс не боялся, но не любил.
Лишь через час лежания в полной темноте я начал кемарить, но сон не принёс облегчения. Опять начал сниться симбионт, ползущий по мне, он скользкий и противный. А ещё он пищал, с него капала слюна прямо мне на лицо, и казалось, он схватит меня и начнёт запихивать в ещё живого меня личинку, которая начнёт заживо пожирать мой организм. Я всё время во сне тянулся за пистолетом, но не мог, так как руки и ноги отказывались слушаться.
А потом я проснулся. Проснулся от ощущения того, что приснившееся происходит на самом деле. Нечто гулко стучало когтями по деревянному полу, шумно дышало, непривычно пахло, а ещё оно склонилось надо мной.
— Малыш? — тихо спросил я. Но это был не пёс. Пёс пахнет и дышит по-другому. А существо прислонилось у моему лицу липкой мордой.
Сон не до конца выпустил меня из своих цепких лап, спутывая мои руки и рождая в воображении чудовище. Возникло то самое ощущение страха, какое было, когда грешень из трактира при моём первом приключении. Вспомнилось зависшее надо мной старушечье лицо и скрежещущий голос. И Катарина, как назло, нет.
— Твою мать, твою мать, твою мать, — пролепетал я и попытался отодвинуться.
Существо перешагнуло с места на место, приблизившись. Под его весом скрипнула доска.
Монстр сделал протяжный вдох, и объём лёгких был явно больше, чем у человеческих. Внезапно вспомнилось, что многие тёмные духи боятся света.
— Идемони, идемони, — забормотал я и попытался дотянуться до фонарика. Пальцы скользнули по железу, и фонарик упал за кровать, откуда раздался противный крысиный писк.
— Твою мать, — выругался я и попытался нащупать спички. — Твою мать.
Существо провело по руке липким длинным языком. До спичек я дотянулся, но зажечь не смог. Руки тряслись, спички ломались. Запоздало пришла мысль, что тварь почему-то ещё отгрызла мою руку. Но находящийся на грани обморока рассудок представлял, как существо с аппетитом облизывается.
Очередная спичка с треском сломалась, а потом я уронил и сам коробок на одеяло. Начав шарить пальцами, опять наткнулся на что-то гладкое и холодное, и вот это больно укусило меня.
— Мамочки, мамочки, — забормотал я. Коробок попался под руки, и я лихорадочно вытащил очередную спичку, а потом сделал рывок к свече.
Чирк.
Спичка вспыхнула, ослепив меня, и тут же погасла в сантиметре от фитиля свечи.
Я выбросил её и достал следующую. Самый край сознания уловил скрип двери, но воображение лишь дорисовывало огромное скользкое щупальце, протиснувшееся в открытый створ. Оно царапало пол костистыми шипами и норовило снова в меня ткнуться. Наверное, тварь слепа и полагается только на осязание и нюх.
Снова чиркнул. Спичка высекла искры из края коробка, но не зажглась.
— Гори, умоляю, гори.
Чирк. И ничего.
— Гори, падла! — закричал я.
Загорелась свеча. Загорелась сама, без спички и зажигалки. Это была магия. Моя магия. Я никогда не был рад огню свечи, и плевать, что он возник от колдовства.
А потом я сел на кровать и истерично засмеялся. Существо, оказавшееся маленьким телёнком, жалобно замычало и ткнулось мокрым носом в мои руки, ища угощения. Телёнок был белым с большим чёрным пятном на спине.
А в дверях стояла Катарина с большими корзинами в руках, букетом цветов, зажатым подмышкой, и тряпичным свёртком в зубах.
Я смеялся, как никогда раньше. Руки тряслись от не успевшего уйти адреналина, а на душе было легко и радостно. А когда в углу у двери заохала Урсула, сонно уставившись одним глазом на происходящее в комнате, я согнулся пополам. Оказывается, Катарина еле открыла придавленную мечницей дверь и упорно протискивалась внутрь мимо неё. Царапающие звуки — это корзины, цепляющиеся за косяки, а сопение и невнятное утробное мычание — это сама храмовница, тихо ругающаяся сквозь свёрток.
 
Катарина поставила корзин и перехватила свёрток в руки.
— Это Манча, — произнесла она. — Я купила её на рынке. Вырастет, будет молоко давать.
— Ты уже или только думаешь? — ни с того ни с сего спросила Урсула, садясь поудобнее и протирая руками глаза.
— Пока думаем, — ответила девушка.
— Тогда ясно, — произнесла мечница и широко зевнула. — Как вы думаете, она как раз только и дорастёт до дойной поры.
— Что думаем? — переспросил я, вспоминая, как переводится слово Манча. Вроде бы Клякса. Ну, вполне подходит к тёлочке такого окраса.
Я ещё раз нервно хохотнул и повернул голову, а затем с криками «Да ну нахрен!» вскочил с кровати и отбежал в сторону. Из-под края одеяла выползала чёрная блестящая тварь без глаз, с острыми зубами и длинным тощим хвостом. И хотя она размером была с небольшую кошку, было стойкое желание пристрелить существо побыстрее.
— Глаза б мои не глядели, — пробормотала Урсула, потянувшись за мушкетоном. — Это что за страшилище.
— Страшилище, — кивнула Катарина, подняла руку, сложенную в знак Небесной Пары, а потом передумала проводить ритуал и произнесла: — Это мелкий ночной дух, питающийся людскими страхами. Он принимает обличие ужаса, терзающего человеческую душу, но сам по себе не опаснее амбарной мыши.
— Слушай, прогони его, — взмолился я, дотянувшись до шпаги.
— Не надо, — ответила девушка. — Госпожа Агата говорила, что изгнание может задуть твой дар, как ветер свечу. Вот как научишься держать его в своей воле, изгоню.
Страшилище завизжало, как крыса, которой наступили на хвост и начало прыгать на месте словно обезьянка на привязи у фотографа на пляже.
— Это что ж за демоны водятся у вас дома? — покачав головой, произнесла Урсула.
Тем временем тёлка Манча испуганно втиснулась между мной и Катариной и жалобно замычала. Как-то с этой тварью я позабыл уточнить, что значит, «уже или думаешь». А зря.
  
Глава 11. Интриги и чистая магия
 
Дементэ шла по ночной Коруне, закутавшись в плащ. Это было излишне, но она всё равно не хотела, чтоб её лицо кто-нибудь увидел. После отречения от неё и сестёр той отвратной богиньки, она целый день и целую ночь проплакала, и ещё два дня лежала в первом попавшемся хлеву, замазав раны кашицей из лечебных трав.
Раны до сих пор болели, но уже не мешали идти, и потому дементэ отправилась в путь, прихватив только самое необходимое, и путь её лежал через столицу. Хорошо, что ключ Мирассы мог делать обладающего им человека незримым для магического взора, иначе бы пришлось искать другой путь, более сложный.
В кромешном мраке путь удавалось различить лишь по редким полоскам света, пробивающимся через щели в ставнях на окнах домов и очертаниям крыш домов на фоне звёздного неба, по которому пробегали редкие облака. Путеводной звездой горела Свеча в руке Небесной Стражницы. Рыжая звезда отражалась в лужицах прошедшего вечером дождика. Лужи хлюпали под ногами, но женщина не имела ни сил, ни желания их перепрыгивать или обходить.
В руках дементэ была тусклая масляная лампа на верёвке. Тяжёлая медная лампа свисала к самой земле, но дрожащего на ветру огонька хватало не больше, чем на пятно света в один локоть шириной.
 
Кроме гнили и дерьма, пахло хлебом и варёным мясом, в животе урчало, и дементэ шла вперёд, стараясь не отвлекаться. Нужно было добраться до схрона, где лежали деньги и зачаруньки на чёрный день. Последние медяки пришлось уплатить этим стражницким крохоборкам, чтоб пустили переночевать в город.
Она дойдёт, вот тогда будут и пища, и сон, и кров, хотя бы в виде дешёвой коморки под самой крышей притона для бедных.