Свидание в морге (Сборник)

Наконец я увидел двоих. Они стояли в своих утяжеленных сапогах над открытым люком. На них были, как я и полагал, классические шлемы и скафандры с воздушными трубками и сигнальными тросами, видимо, объединенными с телефонными проводами. На мне был другой костюм. В моем нельзя было бы работать в таких условиях из-за слишком маленького резерва сжатого воздуха, в то время как они могли находиться здесь целых полтора часа и отводить от тридцати до сорока минут на поэтапное всплытие. У меня не было намерений провести там столько времени. Да что говорить! Я бы с удовольствием не пробыл там и минуты, так громко и быстро билось мое сердце. Боялся ли я? «Еще чего! — сказал я себе.— Такие, как я, никогда не боятся! Это только давление. Только давление воды, которое мешает мне дышать».
Стальной трос, вдоль которого я спускался, закончился металлическим кольцом, на котором, на четырех цепях, висела квадратная стальная корзина. Двое водолазов вытягивали из трюма приблизительно по одному железному ящику в минуту и устанавливали их в корзине. Ящики были небольшими, но казались очень тяжелыми. Неудивительно! Четыре слитка золота по тринадцати килограммов каждый... Целое состояние.
Исходя из того что на «Нантсвилле» находилось около трехсот шестидесяти таких ящиков, я попробовал вычислить время, требующееся для всей операции по перегрузке. В стальной корзине можно было уместить шестнадцать ящиков, и, значит, на это должно было уйти шестнадцать минут. Подъем корзины, ее разгрузка и возвращение на дно — еще минут десять. Итак, двадцать шесть минут на шестнадцать ящиков или сорок ящиков в час и шестьдесят — за полуторачасовое погружение одной смены. К этому следует добавить сорок минут на подъем водолазов (первая пауза продолжалась не менее двенадцати минут, вторая — двадцати четырех) и двадцать — на передачу своих костюмов другой смене и спуск ее на дно. В сумме это давало час. Короче говоря, на подъем шестидесяти ящиков с золотом уходило два с половиной часа, по двадцать четыре ящика в час.
Теперь самым важным был вопрос: сколько ящиков еще оставалось в трюме. Следовало это проверить немедленно, так как запас воздуха в моих баллонах уже не оставлял мне много времени.
Как раз в это время трос напрягся, и стальная корзина стала медленно подниматься вверх, в то время как оба водолаза направляли ее движение с помощью шестов, чтобы не дать ей зацепиться за корабельную оснастку.
Я осторожно приблизился к краю люка, противоположному тому, у которого стояли эти двое, и с еще большей осторожностью нырнул в него. Впрочем, особые предосторожности на самом деле были излишни, так как фонарь, которым пользовались водолазы, отбрасывал очень узкий круг света. Мои заледеневшие и уже опухшие руки сразу коснулись трубки воздуховода и сигнального троса, и я быстро отдернул их. Подо мной, справа, я заметил движущееся пятно света. Несколько движений руками — и я увидел его источник. Он находился на шлеме третьего водолаза, орудующего внутри сейфа. Сейф отнюдь не был открыт ключом, в его боковой стенке зияло огромное отверстие, не оставлявшее сомнений в том, что здесь пользовались автогеном. Отверстие это было величиной не менее ста восьмидесяти на сто двадцать сантиметров.
Я подплыл ближе и заглянул внутрь сейфа. Лампа под потолком позволила мне разглядеть металлические ящики, установленные прямо под отверстием. Их оставалось еще сто двадцать штук.
Что-то скользнуло по моей руке, и я увидел, что это тонкий нейлоновый шнур, который этот тип пытался привязать к ручке ящика. Я быстро отодвинулся, хотя он стоял нагнувшись и спиной ко мне. У него явно были какие-то сложности, но в конце концов ему удалось завязать несколько узлов на ручке ящика, после чего он вытащил прикрепленный к поясу нож.
Я успел было подумать, зачем ему нож, но мои размышления не были долгими. «Номер третий» мог заметить меня краем глаза, пока стоял, наклонившись, мог почувствовать внезапное напряжение нейлонового шнура, когда он скользнул по моей руке... А может, просто его шестое чувство было развито гораздо сильнее моего... Трудно утверждать, что он бросился на меня. На глубине двадцати — тридцати метров все движения напоминают движения при замедленной съемке. И все-таки он оказался слишком подвижным для меня. Медленно реагировало не столько мое тело, сколько мозг, и, когда он напал на меня, мой рефлекс сработал, как он мог бы сработать у мешка с цементом. Свой нож он держал в опущенной руке, вверх пятнадцатисантиметровым острием. Надо сказать, что так держат нож только очень нехорошие люди и только с преступными намерениями. И какого только черта он полез за ножом? Скорее всего, это было чисто рефлекторным движением. Для того чтобы ликвидировать такого, как я, или даже двоих таких, никакой нож ему не был нужен: это был Квинн собственной персоной.
 
Я смотрел на него как загипнотизированный, питая слабую надежду, что он пригнет голову, чтобы подбородком нажать на кнопку телефонного вызова. Напрасно! Квинн никогда не нуждался в помощи! Губы его растянулись в почти сладострастной улыбке. Подводная маска, которая была на мне, делала практически невозможным разглядеть мое лицо, но он, видимо, догадывался, с кем имеет дело. Его лицо приобрело выражение, которое можно сравнить только с выражением лица человека в момент наивысшего религиозного экстаза. Он согнул колени и позволил воде приподнять себя, пока не оказался почти надо мной, под углом в сорок пять градусов, и тогда он бросился на меня, заранее набирая размах правой рукой.
В то же мгновение я очнулся от сковавшего меня паралича и резко оттолкнулся левой ногой от внутренней стенки сейфа. У меня под рукой оказалась трубка воздуховода Квинна, и я потянул ее изо всех сил, надеясь этим лишить моего противника равновесия. Одновременно я почувствовал в боку острую боль, и что-то резко рвануло мою правую руку. Я упал навзничь на палубу и перестал видеть Квинна. Но не потому, что потерял сознание или Квинн исчез из моего поля зрения. Квинн на моих глазах исчез в потоке кипящей белой пены, потому что для каких бы больших нагрузок ни были предназначены резиновые воздуховоды, они не способны выдержать удар ножа самого сильного человека, какого только я в жизни встречал. Квинн, промахнувшись, сам себе перерезал трубку, по которой к нему шел сжатый воздух.
И теперь уже ничто не могло спасти его здесь, при давлении в три или четыре атмосферы. Вода уже заполнила половину его скафандра. Я взял нейлоновый шнур и, действуя, скорее, инстинктивно, опутал им конвульсивно двигающиеся ноги Квинна, стараясь при этом остаться недосягаемым для его страшных рук. Я не сомневался, что их силы могло еще и теперь хватить на то, чтобы забрать меня с собой. Кроме того, я подумал, что, когда те двое наверху, обеспокоенные появлением воздушных пузырей из трюма, появятся здесь, чтобы проверить, что произошло, они могут решить, что Квинн запутался в шнуре и, пытаясь освободиться, перерезал воздуховод. Связывать ноги умирающему, вместо того чтобы оказать ему помощь,— не слишком рыцарский поступок. Однако меня не мучила совесть ни тогда, ни позже. Квинн был всего лишь безумцем, чудовищем, убивающим для удовольствия. Впрочем, я думал не о нем, а о несчастных узниках Дюб Сджэйра, которые тоже могли погибнуть.. Поэтому я просто бросил его подыхать, а сам быстро поднялся к потолку трюма и укрылся там.
Первые два водолаза уже спускались в трюм, разматывая по дороге сигнальные канаты. Я подождал, пока их шлемы окажутся ниже моих ног, ухватился за канат от стальной корзины и, держась за него, начал подъем. Внизу я провел ровно десять минут, поэтому, когда мой ручной лот показал, что до поверхности осталось четыре метра, я сделал трехминутную остановку в целях декомпрессии. Квинн в это время наверняка уже был мертв.
Вынырнув, я поступил так, как советовал мне Хатчинсон, и без всякого труда отыскал «Файркрзст». Тим помог мне подняться на палубу, за что я был ему бесконечно благодарен.
— Рад видеть вас снова, Калверт,— сказал он.— Никогда бы не поверил, что когда-нибудь мне придется умирать от страха тысячу раз в минуту, но приходится признать, что последние полчаса попортили мне много крови! Как пошло?