Застава (СИ)

— Но вы же нин земли!
— Рахаил вас уже послал? — всё поняла я.
Лицо преподавателя исказилось от досады так сильно, что и ответа не надо было. Мой собеседник, как разумный человек, первым делом обратился к коменданту крепости, уважаемому и очень разумному мастеру Рахаилу, а тот вывалил ему своё мнение на голову. И мой собеседник, как человек не очень разумный, пошел искать другие пути, а другие пути, не орденские, на этом берегу я.
И ведь даже не понимает, как ему повезло! Рахаил за просьбы съездить в Берлогу мог бы велеть собирать барахло и валить в Мейнд на первом же поезде.
— Но Марий не мог взять и всё бросить! Понимаете, у него дома семья, дети, жена, вся жизнь! Да, он странный человек со своими идеями о башнях богов и гибернийском телеграфе, но он никогда не ставил свои фан… идеи выше семьи.
Мне стало невероятно душно, и я потянула воротник куртки. Легче не стало. Что я могу ему сказать? Ничего. Каждый год я слушаю это “нет, он не мог”. Мог. Каждый из этих “не мог” думает, что умнее этих глупых орденцев с их запретами, и уж точно умнее дылды-жрицы с её страшилками о лесе, октуда не вернуться.
— Слушайте, как вас зовут?
— Зуват.
— Хорошее имя, Зуват. Так вот, весной я вам говорила, что в лес соваться запрещено?
— Да, вы говорили… — ещё бы я не говорила! Каждую новую группу я заставляю слушать правила обитания на этом берегу. В крепость без приглашения или пропуска не заходить, алкоголь не пить, драк не устраивать, по озеру не плавать, в лес не ходить. Вот что сложного в последнем пункте?!
— Ваш товарищ меня не послушал. Мне очень жаль и всё такое, но он останется там, где останется. Это его выбор. Предупредите его близких, что искать мужа-отца бесполезно.
— То есть как — бесполезно? Что это за место такое, что человек в него зашел и не хочет выходить! Вы ещё скажите, что я тоже не вернусь!
— Не вернётесь, — кивнула я и взяла его за плечо. Да уж, в такие моменты хорошо быть ростом до потолка. Люди науки всегда становятся куда понятливее, когда над ними кто-то возвышается. — И если не хотите, чтобы охотники принесли уже ваши слова, что вы нашли себе новый дом, сворачивайте палатки и убирайтесь отсюда. Представьте, что ваш друг ушел в Туманы, — я надеялась, что правильно вспомнила, как называется место, где в Мейнде рождалась вода. — Вы бы стали требовать, чтобы кто-то пошел искать вашего друга в них? И пошли бы сами?
— Но это не Великие Туманы!
— Это место ещё хуже.
Продолжать разговор я не стала, развернулась и ушла. Каждый сраный год я по весне рву глотку, зачем-то рассказывая этим идиотам об опасности. О том, что в лес или на озеро им нельзя. Никак. Даже на опушку, даже немного погулять. Потом рассказываю, почему нельзя спасать ушедшего в лес. Вот почему они с первого слова верят про озеро, но не верят про лес? Чем озеро страшнее леса? Я посмотрела на Магду. Та уже уходила. Она двигалась к лесу так ровно, так быстро, как будто летела, не касаясь земли, а сухая трава проходила через неё. Я знала, что у Магды есть две ноги, на которых она ходит, но никак не могла отделаться от тревожного ощущения, что нельзя отводить от неё взгляд: моргнёшь — и где она окажется через мгновение?
Я решительно отвернулась, пытаясь отделаться от мерзкого ощущения, что Магда у меня за спиной и дышит мне в затылок.
Почему люди такие глупые. Вот ни у кого нет вопросов, почему нельзя выходить на улицы Норнала, если звонит колокол. Здесь-то почему по-другому?
  
4
 
Птица парила над Берлогой. Деревья уже лишились большей части своей листвы, из-за перевалов дул холодный ветер, но снег ещё не выпал. Лес стоял голый, влажный, неприглядный. Как люди, если их разом заставить снять их одежду, которая прикрывает животы и сутулые плечи, подумала птица. Но эта мысль не надолго задержалась в её птичьей голове. Птица подняла взгляд к Извечному Огню. Солнечная танцовщица замедляла свой танец, и на землю падало все меньше тепла и света. Увы, но даже боги могут уставать.
 
Внизу, между чёрными домами в огне редких ламп неуклюже суетились люди. Зима наступала, и они всё больше впадали в сонную прострацию, все неохотнее двигались и работали. Птица даже с высоты слышала оклики Магды. Этот голос пугал. Птица знала, что глаз у Магды острый, и она сразу заметит парящего в высоте незваного гостя.
Но, к счастью для птицы, cтаросте было не до неба. Магда злилась и подгоняла своих нерадивых залежников. Те, как сонные сурки, неуклюже толкались, роняли деревянные ящики и инструменты, мешали друг дургу, чем вызывали лишь новые приступы ярости у хозяйки. Птица чуть снизилась. Староста, подобрав юбки, влезла на крыльцо своего дома и скрылась в сенях. Следом за ней пара сонных мужиков, два раза промахнувшись, впихнули длинный ящик.
Птица камнем рухнула вниз и пронеслась над плечом невысокого рыжеватого мужчины, набивавшего стружкой тюфяк. Его взгляд был рассеяным, а мозг засыпал. Не как летом, когда он пришел сюда и понял, что не хочет уходить, а совсем. Он чувствовал, что засыпает, и мозг едва мог бороться с окутывающим его коконом из усталости, сна и чар. Остатки мыслей едва хватало, чтобы понимать, что ему приказывает его хозяйка, сопротивляться которой он уже не мог.
Птица клюнула его в ухо. Человек вздрогнул, рассыпал стружку и затряс головой. Птица сделала круг и задела его крылом. Мужчина схватился за голову, словно только что проснулся. Птица села ему на плечо, клюнула в ухо, отгоняя остатки дремоты, и снова взлетела. Присела на забор и помотала клювом. Мужчина несколько мгновений смотрел на птицу, потом бросил тюфяк и, неуклюже переваливаясь, побежал к лесу.
Его ухода никто не заметил, только один из деревенских, лениво набивавший на пару с рыжим тюфяки, медленно повернулся в сторону беглеца, открыл рот и не закричал. Он рассеяно и очень медленно оглянулся на брошенный тюфяк, словно не понимая, куда делся его товарищ, подобрал недоделку и принялся её набивать.
Беглец, задыхаясь и переваливаясь, выбежал из деревни. Путь шел под горку, и он быстро добежал до подрубленной опушки за ручьём. Птица уже ждала его на одной из веток.
— Куда дальше? — хрипло выдохнул рыжий. Птица молча соскользнула с ветки и вывела беглеца на подмёрзшую дорогу. Убедившись, что он всё верно понял и побежал в нужную сторону, птица вспорхнула над деревьями и распалась туманом.
Моё сознание вернулось ко мне, и я с шумом вздохнула, приходя в себя в кресле автомобиля.
Утром я проснулась рано, выскользнула из-под руки Андара, перелезла через Бегейра. Намедни я закрыла храм сразу после обеда, забрала мальчиков со всех дежурств, и остаток дня мы провели втроём. Собирали вещи, прощались, строили какие-то планы, как нам встретиться после, обменивались адресами и ящиками, просто любили друг друга. Было так хорошо, что я не плакала ночью, и проснулась без боли.
Признаться, я так устала страдать, что теперь практически ничего не чувствовала.
Бегейр, как всегда, проснулся слишком не вовремя.
— Уверена, что это нужно? — спросил он, приподнявшись на локтях и глядя на меня, застывшую одной ногой в рейтузах. Андар, как всегда, беспробудно спал. Поднять его перед рассветом могла только тревожная сирена.
— Уверена. Так надо, — я развернула рубашку.
Бегейр тряхнул головой и сел. Я тихо охнула, когда он оказался рядом и обнял меня, сжав так, что из лёгких выдавило почти весь воздух. Я хлопнула его по плечу, и Бегейр немного разжал руки.
— Лучше выспись. Тот хмырь сам выбрал свою судьбу. Ему говорили не соваться в лес? А ему всё гибернийские камни подавай. Ну, вот пусть и жрёт их от души.
— Злой ты, — вздохнула я. Бегейр был человеком суровым и надёжным, как топор. Я долго не могла понять, что может быть общего у двух таких разных людей, как Анд и Бегейр, и как вообще из всех тысяч живущих людей они наткнулись именно на друг друга, а потом и на меня.
Но однажды мы отмечали осенний излом и возвращение Бегейра из отпуска в Альдари, и Андар в порыве пьяной честности признался мне, что на самом деле он сумел получить школьный аттестат только в девятнадцать лет, а выпускные экзамены в положенные семнадцать лет бездарно провалил, не набрав даже минимального бала.