Принцип Парето

Замираю с ватным тампоном в руке, боюсь пошевелиться, не зная, какой будет реакция мужчины. Но неожиданно для меня Костя улыбается и, едва шевеля губами, шепчет:
– Лена… Лен…
– Я здесь, – наклоняюсь, оказываясь над ним.
Улыбка не сходит с лица, и Островский делает попытку поднять правую руку, но скривившись, оставляет задуманное.
– Ты – мой свет…
Он бредит, о чём меня предупреждал врач, а женщин по имени Лена множество, да и сказанное не стоит принимать за истину. Силится приподняться, но слишком слаб для такой нагрузки, поэтому глажу его по лицу, нашёптывая нежности, и уговариваю закрыть глаза. Не проходит и десяти минут, как он отключается, а я заканчиваю перевязку и ставлю капельницу. Придерживаю руку, чтобы среагировать на любое движение и не позволить вырвать иглу. Долгих два часа сижу в одном положении, не отводя от него взгляда, пока не слышу короткий стук в дверь, которая немного приоткрывается, являя мне Петровну.
– Лен, иди поешь. Я с ним посижу.
– Не надо, – отмахиваюсь. – Я не хочу.
– Хочешь, – настаивает и протискивается внутрь. – Аронов вкратце рассказал, что случилось. Ты здесь с ночи и уверена, что глаз не сомкнула и, вероятно, даже с места не сдвинулась. Гриша и Тася обедают, составь им компанию.
Как назло, именно в этот момент мой возмущённый желудок даёт о себе знать, напоминая, что я не ела со вчерашнего утра, погружённая в переживания о Косте. Соглашаюсь и, уступив место Петровне, направляюсь в дом. Ещё не дойдя до кухни, слышу заливистый смех Таси и низкий баритон Гриши.
– Привет, – целую дочку в макушку и осуждающе смотрю на парня, который уже позавчера знал о случившемся, но мне не сказал.
– Лен, прости, – тушуется, опуская взгляд в тарелку. – Мне приказали молчать.
– Кто?
– Парето.
– Как это? Он третий день без сознания. Насколько я поняла, когда приходил в себя, все силы истратил на требование покинуть больницу.
– Не забыл добавить: «Орловой ни слова».
Не знаю, радоваться ли заботе Островского и желанию избавить меня от переживаний, или же огорчаться, что я последний человек, которого необходимо оповестить. В любом случае истину мне узнать не суждено, потому что, как только к Косте вернётся ясность ума, передо мной предстанет привычный всем Парето.
– Мам, а можно к Косте?
– Нет, родная, пока нельзя. Возможно, позже, – размытые обещания, которые, скорее всего, я не выполню. Пока не могу предположить, как Островский отреагирует на моё присутствие рядом, не говоря уже о ребёнке.
– А ты теперь всё время с ним будешь?
– Несколько дней, – глажу дочь по головке, успокаивая. – А ты слушайся Гришу и Ларису Петровну, чтобы не пришлось вызывать Ираиду, – при упоминании имени ненавистной няни, Тася распахивает глаза и охает, принимаясь за еду.
Мне кажется, я затолкала в себя обед, даже не прожевав как полагается. Ощущение спокойствия настигает лишь в кресле, напротив Кости. Петровна недовольно цокает, но уступает место, покинув коттедж. Телефон Парето постоянно вибрирует на столе, а на экране высвечивается «Серхат», но прикасаться к его вещи запрещено, тем более принимать вызов.
День тянется бесконечно долго, а мысли потоком роятся в голове, терзая меня. Не ведая причин случившегося, сложно говорить о последствиях, а зная Островского, они будут. Он слишком аккуратен и проницателен, чтобы получить ранения по глупости, а такое качество, как импульсивность ему не присуще.
Сейчас, сидя в этом кресле, у меня есть возможность осмотреть каждый сантиметр его тела, запоминая все шероховатости. Иногда мне кажется, что его шрамы внутри такие же, как на поверхности: безобразные, со рваными краями, не затянувшиеся до конца и приносящие монотонную боль. Он прошит ими насквозь, и вряд ли существует вероятность, что Костя позволит кому-либо заняться их лечением.
Закрываю на секунду глаза и, наверное, проваливаюсь в сон, потому что, открыв их, ловлю на себе недовольный взгляд Островского.
– Давно ты здесь?
– Больше суток. Пить хотите?
Устало кивает, а я присаживаюсь рядом и подношу стакан к его губам.
 
– Сам могу, – обхватывает левой рукой, но она дрожит, и жидкость переливается через край.
Придерживаю под низ, лишь слегка направляя его движения и ненавязчиво помогая. Островскому важно не проявить свою слабость даже в таком состоянии. Всегда собранному мужчине сложно признаться в бессилии, если даже тому есть веская причина.
– Уже утро. Пора делать перевязку, – подвигаю контейнер со всем необходимым, вынимая нужное для процедуры.
– Нет.
– Позвать кого-то из охраны? – вношу альтернативу. – Или позвонить Аркадию Владимировичу?
– И с ним уже знакома, – кривится и делает попытку приподняться.
Успеваю подложить подушку, чтобы Косте было удобно и получаю одобрительный кивок, который для меня почти как «спасибо».
– Так, что? Кого пригласить? – ожидаю ответа, застыв с ножницами в руках.
– Делай, – снисходит до меня, позволяя прикоснуться к повязке, и произвести необходимые манипуляции. – Есть хочу.
– Сейчас закончу и принесу. На выбор: бульон, протёртый суп, фруктовое пюре?
– Мясо.
– Мясное пюре?
– Кусок мяса, Лена. Сочный, большой, прожаренный кусок мяса!
– Только через пару дней. Пока нельзя. Щадящий режим после операции в течение пяти дней прописан Аркадием Владимировичем. Так как вы не пожелали оставаться в больнице до полного выздоровления, проходить реабилитацию придётся в домашних условиях. Я даже покормлю вас с ложечки, а не через зонд, как это сделала бы медсестра. – Операция Парето не связана с пищеварением, но упоминание зонда вызывает у мужчины неприятные эмоции.
– Сам возьму, – резко дёргается, чтобы подняться, и с губ срывается болезненный стон, возвращая тело в прежнее положение.
– Так, что, Константин Сергеевич? – с трудом сдерживаю улыбку, наслаждаясь его беспомощностью и зависимостью от меня.
– Тащи свой суп! И дерьмо это! Которое мясное пюре! – кричит мне вдогонку.
Приготовление занимает около получаса, и возвращаюсь в коттедж с подносом. Ставлю его на колени Островского и вручаю ложку в левую руку, предлагая поесть самостоятельно. Испепеляющий взгляд, который я стойко выдерживаю и даю понять: не задумываясь, отойду в сторону при условии, что Костя в состоянии обслужить себя самостоятельно. Немая битва заканчивается капитуляцией, когда Парето цедит сквозь зубы:
– Покорми.
Осторожно подношу ложку ко рту мужчины, предлагая еду маленькими порциями.
– Аронова позови.
– Не могу. Уехал полчаса назад. Что, не нравится вам моя компания?
– Не нравится, что ты видишь меня в таком состоянии.
– На «такое» я уже неоднократно смотрела, если вы о том, что на вас нет белья. А что касается общего состояния – видела и похуже. Вы хотя бы разговаривать способны.
– Ты сейчас о бабушке?
– О ней. Последний инсульт вызвал парализацию лица, верхних конечностей и левой ноги.
– А как понимала, что ей нужно? – С удовольствием поглощает еду, не акцентируя внимание на том, что кормлю его словно маленького ребёнка.
– По глазам. Очень часто люди говорят глазами, произнося совершенно иное. Как вы.
Островский долго смотрит на меня и кажется на его лице отсутствуют эмоции. Но это не так – глаза выдают, что сейчас творится у него внутри. Люди не смотрят на него, лишь слушая, и к моей открытости он не готов.
Парето съедает совсем немного и спускается ниже, откинувшись на подушке. Непродолжительная активность лишила сил, которых, как ему казалось, много. Готовлю капельницу и не спрашивая ввожу иглу, пока мужчина бдит за каждым моим движением.
– Если проболтаешься кому-нибудь, что видела меня таким – накажу.
– Большего наказания, чем быть вашей сиделкой, придумать невозможно. Самого себя переплюнуть не получится.
– Стала смелее, – прищуривается и недовольно смотрит, пока устанавливаю катетер, чтобы вновь не искать вену. – Я недолго буду таким.