Коммуналка 2: Близкие люди (СИ)

— Ты…
— Сумеречница, — Антонина приняла протянутую руку. — Полукровка, если не хуже… мало что могу.
— Уйти?
— Да, но… нет.
Ниночка кивнула. Сама бы она ушла, будь у нее такая возможность, но если Антонине хочется остаться, тогда…
— Кровь, — сумеречница оскалилась. Зубы у нее были одинаково мелкие острые. — Поделись. Мне… немного…
Ниночка молча протянула руку, сама себе удивляясь. И верно, ведьмы взрослеют вдруг. Та, прошлая, она ни за что не рискнула бы делиться кровью. А сейчас лишь глядела, как тонкий длинный язык сумеречницы скользит, подбирая с кожи и капли крови, и стекло.
А раны немели.
И пускай себе. Зато не больно. Сумеречница же наливалась цветом, становилась будто бы плотнее.
— Наши…
— Калерия там… жива. Слышу, — говорила она коротко, и голос стал низким, свистящим. — Сердце слышу. Эвелина… тоже. Сестры… нужные ему. Люди.
— Ритуал, — согласилась Ниночка, сама удивляясь собственному спокойствию. — Хотя, конечно, лучше бы одаренные…
— Сила есть. Мало. Разлучница, — Антонина указала на Владимиру, которая лежала, скрутившись клубком, зажав ладонями уши. — И Плакальщица.
Виктория была в сознании.
Она сидела в углу, рядом с плитою, прислонившись к ней спиной, обняв себя за колени. Нарядное платье покрылось пятнами, то ли крови, то ли свеклы. Волосы растрепались. Лицо стало бело. И на нем, белом, темными провалами гляделись глаза. Из приоткрытого рта доносился звук. И Ниночка опять удивилась, как не слышала его прежде, тонкий, нервный. Этот звук проникал в нее, в само тело, порождая какой-то совершенно непередаваемый ужас.
— Я… не знала.
— Никто… не знал, — сумеречница покачнулась. — Проклятье… выпил, скот этакий… тех, кто без дара убил. Не нужны. Лишнее.
Ниночка кивнула.
Верно.
Если есть одаренные… матушка говорила, что ведьм потому и метят, чтобы… путалось в голове.
…козлятушки, ребятушки, отопритеся, отомкнитеся…
— Это все он, с-скотина, — прошипела сумеречница. — Помоги… добраться… Эвелинку надо разбудить.
— Надо ли.
Ниночка помнила голос птицы-гамаюн, которая теперь лежала тихо, будто вовсе неживая. А если она снова… закричит? В доме окон не останется. И голова Ниночкина этого крика точно не выдержит.
А окон и так не осталось.
Холодно.
И стекла много. Могла бы сразу догадаться, потому что от одних тарелок столько не насыплет. А из оконного проема тянет ледяным ветром. Если выживет, точно заболеет.
— Надо. Сами не справимся.
Разочаровывать сумеречницу не хотелось, они и без того не справятся, слишком сильна была тварь. Да и… где те, кто должен был бы поймать ее?
— Он давно готовился… он и старуха, — Ниночка добралась до Эвелины и похлопала ту по щекам. Прижала пальцы к шее, убеждаясь, что сердце стучит. А вот по голове ей крепко приложили, кровь течет. — Давно… и тетушка… она к старухе захаживала. А зачем — не говорила. Я и не спрашивала. Молодая была.
Глупая.
Ведьмы взрослеют вдруг.
И ставши взрослыми, понимают, что не бывает вот так просто, случайных визитов, чаепитий, которые проходили в тягостном молчании, и Ниночка на них чувствовала себя не менее чужой, нежели дива.
Не бывает, чтобы старая сильная ведьма умирала в одиночестве.
Чтобы…
— Они… вместе…
— Старуха видела, — согласилась сумеречница, перевернув Владимиру, которая казалась спящею. — Вставай… она видела и сложила все так, что у нас есть шанс. Должен быть.
Что ж, если ей хочется верить, то…
Птица-гамаюн раскрыла глаза вдруг и сделала глубокий вдох, но заговорить ей Ниночка не позволила, зажала рот рукой.
— Тихо. Жив твой генерал… правда, как надолго — не знаю.
Сказала убежденно, и ей поверили.
Двуипостасные сходят с ума.
Все сходят с ума, если подумать. Но двуипостасные куда чаще, чем люди. Нестабильность физической формы естественным образом переходит…
— Привет, — хрипло произнес Свят, раздумывая, хватит ли куцых его силенок, чтобы взять тварь под контроль. — Это я, твой сосед. Знаешь, не сочти, конечно, за придирку, но человеком ты мне нравился куда больше.
 
Верхняя губа дернулась, обнажая клыки.
А еще двуипостасные частенько подвержены такой беде, как бешенство, что обыкновенное, которое цепляют на охоте, ибо не так уж редко оно, что магическое. Последнее нельзя в полной мере назвать бешенством, ибо происходит оно от резких колебаний внешнего фона, когда резкое падение его уровня приводит к оттоку энергии, что фактически раздирает тонкое поле и дестабилизирует двуипостасного.
Смена формы происходит инстинктивно.
— Не то чтобы я вовсе возражал против такого соседства.
Бешенство туманит разум.
Бешенство пробуждает те самые, почти забытые, первозданные инстинкты, которые превращают разумное существо в тварь.
А блокиратора у Свята нет.
И ничего-то нет.
Он вытирает вспотевшие вдруг руки о штаны. А тварь… тварь не спешит бросаться. Она просто стоит. Смотрит.
И… если осторожно…
…двуипостасные чувствительны. И к ментальному воздействию особенно. Неподатливы. Звериный разум имеет свои преимущества, но если…
…прямое воздействие не годится, а вот понизить уровень агрессии можно.
Попытаться.
Тварь зарычала, и голос ее отразился от стен.
— …твоя жена расстроится, если ты сделаешь какую-нибудь глупость. Подумай.
Думать они в подобном состоянии не способны, именно поэтому в старой империи оборотней и относили к существам условно разумным. Поневоле начинаешь думать, что не зря.
Взгляд красных глаз выдержать не так и просто, но Святослав справляется. И говорит уже куда как спокойнее.
— К слову, где она? Калерия. Ты помнишь?
На имя это оборотень откликается тяжелым рыком, голова его пригнулась, а на загривке поднялись иглы.
— Потерял? — произнес Святослав с сочувствием. — И я потерял… не ее… у тебя Калерия. Калерия тебя любит. Ты это знаешь. А у меня Астра. Помнишь?
Сердце болезненно сжалось. И Святослав с трудом удержался, чтобы не закричать, чтобы не позвать. Глупо звать женщину туда, где скалится полубезумная тварь.
— Калерия — мудрая женщина. Она мне помогала. И Астра. Всем помогала.
Иглы опадали одна за другой, и краснота уходила, да и пропало ощущение, что, стоит дернуться, и тварь нападет.
— Надо их найти, — Святослав решился сделать шаг. — Обеих. Мало ли… женщины слабые, а ты сильный… ты меня помнишь?
Зверь склонил голову.
…в прежние времена двуипостасным запрещено было селиться вблизи городов и деревень, равно как и появляться на территории человеческих поселений без особого разрешения. А давали его вкупе с блокирующим ошейником.
Двуипостасные людей не любили.
Люди двуипостасных сторонились.
— Помнишь… Ингвар, я думаю, что теперь ты меня слышишь. Если да, то… кивни, что ли?
Зверь осклабился, а потом склонил голову.
— Насколько ты себя контролируешь?
Еще один вздох, куда более тяжелый.
— Ясно… не важно, как-нибудь справимся. Сможешь не сожрать, если я прикоснусь?
Губа дернулась.
— Да не буду я тебе в голову лезть, не хватало еще… по каждой голове шариться — никакого здоровья не хватит, вот честное слово! Я просто хочу помочь. Ты все еще нестабилен, а если со мной…
Святослав говорил спокойно и уверенно.
Получалось.
Как-то получалось.
И идти тоже. Слабость все еще была, но с нею он тоже справится. А пока… шаг и еще шаг, главное, не замолкать.
— Нужна будет твоя помощь… не знаю, что со штурмовой группой, полагаю, тварь о ней или знала, или догадывалась, но если никого нет, то и штурмовой группы больше не существует. Хотя надеюсь, что ребята живы. Они не виноваты, что я самоуверенный идиот.
 
Оборотень следил.
Держался.
Время от времени по шкуре его проходила волна дрожи, поднимались дыбом защитные иглы. И опадали. И снова поднимались.
— Но справляться придется самим. А тварь эта древняя… куда старше меня и тебя. И не знаю, чего она хочет.