Коммуналка 2: Близкие люди (СИ)

А потом можно еще на поезде покататься.
Поезд детский, но если попросить, то позволят. Ей понравится.
…идти стало легче. Болото больше не держало, а что вода под ногами хлюпает, так пускай себе. Святослав хотел было перейти на бег, но одернул себя. Не важно, насколько ты спешишь, главное, чтобы с мыслями разобраться.
Браслеты он вернет.
Зачем их ведьма оставила-то? Догадывалась? Знала? Проклятье, сейчас не поймешь, что она там знала, да и не нужно это. Главное, что браслеты он вернет.
Дивьи они.
И не для людей.
А потом, когда-нибудь, когда она повзрослеет и снова станет, если не доверять людям, то хотя бы не бояться их, вдруг да найдет кого-нибудь?
Сзади кто-то хихикнул.
Найдет. Того, кому нужна будет именно она, сама, хрупкая, словно сделанная из того перламутра, который раковины прячут от мира. С тоненькими ручками, с пальцами ледяными, с ресницами полупрозрачными, отчего кажется, будто ресниц этих и вовсе нет.
— Дурак, — отозвался туман, подгоняя в спину шершавым языком.
Еще какой.
Но… разве он сам может рисковать? Маги разума нестабильны. И потому семью заводят редко. Слишком велико искушение применить силу. Вот и не выдерживают. Казимир Витольдович тоже не выдержал. Развелся. Но это лучше, чем когда человека меняют, заставляя любить.
Ведьмины привороты ничто по сравнению с тем, на что способен маг разума.
…правда, на дивов повлиять непросто. И это ли не шанс?
На что?
На семью, которую Святослав… заслужил ли?
И болота молчат, а березняк совсем рядом, руку протяни и коснешься влажного темного ствола. Здесь он сырой и низкий, деревья клонятся друг к другу, и тонкие березовые ветви переплетаются этакой уродливой сетью. Но выход рядом.
Коснись и… почему он не спешит?
…семья ведь неплохо. Святостав сумеет справиться с искушением, он не станет подглядывать за ее мыслями, тем более что при всем его желании вряд ли выйдет. А вот с другой женщиной… конечно, ей выдадут защитные амулеты, но Святославу ли не знать, насколько легко их пробить.
Стандартные.
А на нестандартные тратиться никто не будет. Да и… не нужна ему другая. Он понял это ясно и четко, просто попытавшись представить иную свою жизнь, в которой есть спокойная служба, квартира в две комнаты, а если получится, то и в три, — все-таки их ведомство всегда заботилось о людях — и женщину, которая встречает его с работы.
Он искренне рисовал себе ее, но всякий раз получалась дива…
…дива, мать его.
— Дива, — прошелестело за спиной, и туман подкрался, окутал, угрожая увести прочь, намекая, что если Святослав не поспешит, то ему не выбраться. Ведь здесь, в тумане, так легко заплутать.
Дива.
Та дива, которая глядит на него, пусть и без былой опаски, но вовсе не так, как смотрит женщина на своего мужчину.
Любовь?
Какая, в Бездну первозданную, любовь. К кому? К человеку, который служит в конторе, разрушившей ее жизнь? Не только ее? Что скажут другие, узнав, что…
— Плевать, — Святослав вдохнул этот туман, тяжелый и волглый, воняющий собачатиной, аккурат как старый бабкин тулуп, под который его прятали, когда он умудрялся простыть. — Я… просто попытаюсь. Слышишь?
Ветер загудел.
…появилось ощущение обреченности. И кто-то зашептал на ухо:
— Ничего у тебя не выйдет. Посмотри, кто ты таков? Надсмотрщик. Как ни называй, а все равно… она лечит, а ты? Сколько крови на твоих руках? И думаешь, она не поймет? Не узнает, кем ты был? Можешь отговариваться войной, которая все спишет, но знаешь… сам ведь знаешь…
— Знаю, — Святослав дотянулся до кривой березы, ощутив вдруг явственно и неровность ствола ее, и влажную кору, которая прилипла к пальцам крупицами грязи. И захотелось руку отдернуть, вытереть, но он прижал к стволу ладонь. — Все знаю. Разберусь. Как-нибудь… пора…
…раз-два-три-четыре-пять.
Выхожу тебя искать.
Этот детский голос зазвенел в ушах. И смех. Издевательский такой.
— От себя не убежишь, — сказали ему. А Святослав ответил:
— Я и не собираюсь.
В побеге смысла нет. А вот в том, чтобы выжить, так вполне… ощущение штыря в груди стало ярче, оформленней. И он уцепился за это ощущение, за боль, которую причиняли телу.
 
Уцепился и…
— Знаешь, — сказали ему, когда получилось открыть глаза. — Я уже стала опасаться, что ты действительно хочешь умереть.
Дива сидела рядом.
И держала за руку.
Обеими руками держала его, Святослава, руку. И от ладоней ее исходила прохлада, которая вливалась в раскаленное тело Святослава.
— Нет, — у него получилось сказать, а в следующий миг Святослав пожалел, что вообще шевелил губами: горло не просто саднило.
Драло.
Как в детстве.
— Это хорошо, — дива кивнула. И волосы рассыпались по ее плечам. Серебряные. Льдистые. И сама она тоже ледяная, потому и поит прохладой.
Мысли определенно путались.
— У тебя ангина, — сказала она серьезно. — А взрослому человеку от ангины умирать как-то стыдно, что ли…
— Тогда не буду, — просипел Святослав. И улыбнулся. А она положила ладонь на его лоб и тоже улыбнулась.
— Это хорошо… ты не уходи больше, ладно?
И эта просьба была до того жалобной, детской, что захотелось пообещать, что он, Святослав, в жизни никуда не уйдет и ее не оставит. Никогда и ни за что.
 Глава 18 
 
Глава 18
Ноябрь пришел.
Вот просто взял и пришел, да не один, но с серой мутной пеленой, что затянула небо, с дождем, который шелестел уже третий день кряду и явно не собирался прекращаться, с теплыми вдруг батареями и суетой, к которой Астра прислушивалась настороженно.
Ноябрь она не любила.
Эти вот холод и сырость, спастись от которых невозможно было и под одеялом, да что там под одним, как-то она, желая, наконец, согреться, забралась подо все, что только нашлись в комнатушках, и не помогло. Не любила за сонливость, за желание просто свернуться клубком и лежать, лежать до самой весны.
За запотевшие стекла, за которыми ничего-то не разглядеть.
И лужицы воды, что скапливались на подоконнике. Но главное — за ту тоску, что появлялась в душе, забирая жалкие остатки сил.
Пожалуй, и зима-то переносилась легче, чем этот вот один месяц.
Но он пришел.
И все будто бы замерло.
Маг болел, выбираясь из своей болезни медленно и муторно, пусть больше он и не уходил туда, где пролегала грань между живыми и мертвыми, но и поправляться не спешил. И Анатолий Львович, которому Астра все-таки решилась позвонить — он-то в людях куда больше понимает — лишь покачал головой:
— Тяжелый случай, — сказал он позже, уже на кухне, где был усажен за чай. И ради чая этого появился и старый самовар, и шишки, и жестяная коробка, в которой хранился чай и мандариновые сушеные корки. — К сожалению, организм ослаблен, и не только физически.
На кухне собрались все.
Эвелина вынесла банку икры, которую тотчас подвинула к себе Ниночка, заявив, что никто-то, кроме нее, естественно, не сумеет оную икру на бутерброды намазать.
В конце концов, у Ниночки опыт, а сама Эвелина от дел обыкновенных далека.
Спорить та не стала.
— Всем нам нужен отдых, — задумчиво произнес Анатолий Львович, разглядывая не столько бутерброды с икрой, которые Ниночка раскладывала по тарелке аккуратно, сколько саму Ниночку.
И та, чувствуя внимание, тянула шею.
Задирала подбородок.
Краснела даже, чем вызвала недоуменные взгляды Виктории и Владимиры.
— Но ведь поправится? — уточнила Калерия, занимавшаяся куда более прозаическою колбасой.
— Поправится… с Астрою точно поправится, — и Анатолий Львович вытащил из кармана носовой платочек, которым принялся старательно натирать стекла очков. А потом, глядя в сторону, словно извиняясь, произнес. — Документы пришли… разрешение… и велено кабинет выделить для индивидуального приему.
 
Астра же кивнула.
И… не почувствовала ничего. Это, конечно, потому как ноябрь пришел. В ноябре тяжело радоваться, даже когда происходит то, чего ты ждал долго-долго. А может, не в ноябре дело? А в том, что она и вправду слишком долго ждала, вот и устала. И…