Встреча с хичи. Анналы хичи

– Мы шагнули далеко вперед, – счастливо сказал Альберт. – Прошло примерно с полмиллиона лет. Температура действительно сильно упала. Теперь она всего около четырех тысяч градусов Кельвина. Существует множество гораздо более горячих звезд, но, конечно, мы говорим не об отдельных точках, а о средней температуре всего. Вы заметили, что шар теперь не такой яркий? До сих пор вселенная была радиационно-доминировавшей. Преобладали в ней фотоны. Теперь начинает доминировать материя.
– Потому что больше не осталось фотонов, верно?
– Нет, боюсь, неверно, – виновато сказал Альберт. – Фотонов по-прежнему много, но общая температура ниже, что означает, что в среднем на каждый фотон приходится меньше энергии. Отныне материя перевешивает во вселенной радиацию… вот так… – Шар еще больше раздулся и потемнел. – Миновало еще несколько сотен тысяч лет, и температура упала еще на тысячу градусов. В соответствии с законом Вайнберга: «Время, которое требуется вселенной, чтобы перейти от одной температуры к другой, более низкой, пропорционально разнице квадратов температур». Не думаю, чтобы вам нужно было понимать это, Робин, – печально добавил он, – хотя это прекрасное доказательство десятимерной суперсимметрии…
– Кончай, Альберт! Почему эта проклятая штука такая темная?
– Ах, – благодарно сказал он, – это интересный момент. Сейчас так много ядерных и электроноподобных частиц, что они закрывают свет. Так что вселенная становится непрозрачной. Но это изменится. До сих пор у нас были электроны и протоны, но вселенная была так горяча, что они и оставались в таком состоянии. Как свободные частицы. Они не могли объединяться. Вернее, они непрерывно объединялись, образуя атомы, но температура тут же разрушала их. Теперь передвинем камеру, – шар снова увеличился и неожиданно стал ярче, – и внезапно – смотрите, Робин! Смесь прояснилась! Сквозь нее пробился свет. Электроны и протоны соединились, образовав атомы, и фотоны снова могут пролетать свободно!
Он помолчал. Его еле видное лицо довольно улыбалось.
Я напряженно думал, глядя на шар. Он начал демонстрировать – нет, не структуру, но по крайней мере намеки на то, что внутри что-то происходит, как на планете Уран, видимой издалека.
– Альберт, – сказал я. – Это все прекрасно, но смотри, тут еще очень много фотонов, верно? Так почему они не соединяются и не создают еще больше частиц, чтобы вселенная снова стала непрозрачной?
– О Робин, – страстно ответил он. – Иногда мне кажется, что вы вообще не тупы. Я отвечу вам. Помните мое знаменитое Е равно mc в квадрате? У фотонов есть энергия – Е. Если два фотона сталкиваются и их объединенная энергия равна массе любой частицы, умноженной на квадрат скорости света, они при своем столкновении могут создать частицу. Когда вселенная была молода – пороговая величина температуры примерно десять в девятой степени градусов Кельвина, фотоны обладали огромной энергией и могли создавать дьявольское число частиц. Но вселенная остыла. И теперь они не могут. У них просто не хватает энергии, Робин.
– О, воув, – сказал я. – Знаешь что? У меня появилась иллюзия, что я почти понял!
– Не принижайте себя, – усмехнулся он. По-видимому, напомнил, что понимать полагается ему. Немного помолчал, потом раздраженно сказал: – Я еще не рассказал вам о создании кварков и адронов. Ничего не сказал даже об ускорении, а это очень важно. Видите ли, чтобы модель работала, нужно предположить, что в какое-то время после Биг Бэнга расширение шло быстрее. Я вам дам аналогию. У вас есть взрывчатка, которая продолжает взрываться, так что вначале взрыв не замедляется, а ускоряется. Настоящее объяснение гораздо сложнее, и…
– Альберт! Мне обязательно знать это?
– Нет, Робин, – сказал он немного погодя. Тон его был печален, но не настойчив.
– Почему бы нам тогда еще немного не передвинуть камеру?
– Хорошо.
Вероятно, все дети любят играть в железную дорогу. Смотреть, как разрастается созданная Альбертом модель вселенной, все равно что играть с огромной игрушечной железной дорогой, какую только может вообразить ребенок.
 
Конечно, тут нельзя заставить двигаться поезд. Но смотреть все равно интересно. Шар раскачивался и вертелся, потом начал раскалываться. Наша «камера» приблизилась к одному обломку, и я увидел, что он раскалывается на еще меньшие тела. Образовывались кластеры и метагалактики, в знакомых спиральных формах начали вращаться настоящие галактики. Вспыхивали и гасли отдельные точки света; в центрах газовых облаков возникали новые.
– Теперь у нас есть звезды, – объявил Альберт откуда-то рядом со мной. – Это первое поколение. Облака водорода и гелия сжимаются, в центре их начинается ядерная реакция. Здесь готовятся все тяжелые элементы, те самые, из которых сделано ваше плотское тело, – углерод, азот, кислород, железо, все элементы тяжелее гелия. Потом, когда взрываются сверхновые, – он указал на одну звезду, которая послушно вспыхнула в потоке света, – все эти элементы расплываются в пространстве, пока не сожмутся в другую звезду и ее планеты. А потом из них образуются другие предметы. Как вы, Робин.
Я закричал:
– Ты хочешь сказать, что все атомы побывали в звездном ядре?
– Те, из которых состоит ваше плотское тело, – поправил он. – Да, Робин. В сущности, тут наша Галактика. Можете узнать ее?
Он остановил вращающееся облако, чтобы я смог вглядеться.
– Они все кажутся одинаковыми, – пожаловался я.
– Большинство действительно похожи, – согласился он. – Но вот это М-31, а вот это Магеллановы Облака. А вот эта спираль – это мы.
Он показывал на сверкающий водоворот светлячков, окруженный другими светлячковыми пятнами на фоне слабо искрящейся темноты.
– Не вижу, где здесь мы с тобой, – сказал я, пытаясь пошутить.
Он воспринял это серьезно. Кашлянул.
– Боюсь, я немного забежал за нынешнее время, – извинился он. – Вся человеческая история вместе с образованием планет и превращением Солнца в красного гиганта – все это уже миновало. Вы все это пропустили.
Я повернулся и взглянул на его туманное лицо.
– Не знаю, хочу ли я слушать дальше, – сказал я, и сказал серьезно.
Он чуть насмешливо смотрел на меня.
– Но это только реальность, Робин, – сказал он. – Это правда, хотите ли вы ее слушать или нет. Вероятно, это способно изменить ваше мнение о собственном значении во вселенной…
– Еще бы!
– Ну что ж, – сказал он, – это не так уж плохо. Но не воспринимайте это слишком близко к сердцу. Помните, все это – абсолютно все – пытается изменить Враг.
– О, отлично! И поэтому я должен чувствовать себя лучше?
Он какое-то время разглядывал меня.
– Не лучше, нет. Но в более тесной связи с реальностью. Помните, что у вас, и у меня, и у остального человечества, и у хичи, и у машинных разумов есть только два выхода. Мы можем позволить Врагу делать то, что он делает. Или мы можем противостоять ему.
– А как?
Он задумчиво посмотрел на застывшую модель.
– Показать, что будет дальше?
– Ты меняешь тему!
– Я знаю, Робин. Я собираюсь запустить модель. Возможно, если вы поймете все, что это влечет за собой, вы сможете каким-то образом помочь в решении проблемы. А может, нет. Может, проблема не поддается решению; но в любом случае я не вижу для нас – или кого-то, кто будет после нас – другого выхода, кроме как попробовать. А эффективная попытка без знаний невозможна.
– Но я боюсь!
– Вы были бы сумасшедшим, если бы не боялись, Робин. Ну, так хотите увидеть, что будет дальше?
– Не знаю, хочу ли я!
Я говорил серьезно. Начинал по-настоящему нервничать. Смотрел на пятнистое сияние, которое некогда содержало в себе меня, и Эсси, и Клару, и всех фараонов и королей, всех святых и негодяев, и всех исследователей хичи, и певцов лежебок, и динозавров, и трилобитов – все было здесь и все исчезло, давно исчезло, теперь оно так же далеко от нас, как рождение Солнца.
Да, я испугался. Все это такое огромное.