Ракушка на шляпе, или Путешествие по святым местам Атлантиды

 
 
Не просыпайся! Этот сон глубокий
 
Покрыл все недомолвки и упреки,
 
Как снег апрельский — слякотную муть;
 
Ты спишь — и спит дракон тысячеокий
 
Дневных забот. Как ровно дышит грудь
 
 
 
 
Под кисеей! Не все ль теперь едино —
 
Назвать тебя Психеей, Маделиной
 
Или соседкой милой? — Все равно;
 
Когда ты — луч, струящийся в окно,
 
И неумолчный шелест тополиный.
 
 
 
 
Пусть блики от витражного окна
 
В цвет крови или красного вина
 
С размаху мне забрызгают рубаху, —
 
Но этот воздух не подвластен страху,
 
И пурпура сильней голубизна.
 
 
Тут едва ли не в каждой фразе — отсылка к Китсу. Прокомментирую последнюю строфу, чтобы показать, как это все устроено (вернее, как все это само устроились). В основе всей строфы тот эпизод из поэмы, когда Маделина, оставшись одна в спальне, начинает молиться перед окном, украшенном цветными стеклами:
 
 
Узорною увенчанное аркой.
 
Причудливой резьбой окружено,
 
Залитое луной полночно-яркой,
 
Бессчетными огнями зажжено.
 
Трехстворчатое высится окно,
 
И стекла, махаона многоцветней.
 
Пылают, как пурпурное вино… [4]
 
 
В следующей строфе описывается, как морозный свет из окна, пройдя сквозь стекло, бросает багровые и алые отсветы на грудь молящейся девушки. Я совместил это с эпизодом из биографии Китса, — в то время уже больного туберкулезом. Об этом эпизоде известно от Джона Брауна, друга Китса, в доме у которого он тогда жил. Ночью Брауна, спавшего внизу, разбудил долгий надрывный кашель. Он поднялся в спальню Китса и увидел, что тот сидит на кровати, рассматривая каплю крови на своей ночной рубахе. «Посмотри, Джон, на цвет этой капли: она алая, значит, кровь артериальная. Эта капля — мой смертный приговор» (This drop is my death warrant). Он был профессиональным медиком и хорошо разбирался в таких вещах.
 
 
Пусть блики от витражного окна
 
В цвет крови или красного вина
 
С размаху мне забрызгают рубаху…
 
 
Мы словно видим — сквозь пурпурные блики на платье Маделины — пятно крови на ночной рубахе Китса.
 
 
Но этот воздух не подвластен страху,
 
И пурпура сильней голубизна.
 
 
Тут аллюзия на сонет Китса, который начинается словами: «Blue! ‘tis the life of heaven…». («Голубизна! Ты лик живых небес…»).
А кончается сонет — в прозаическом пересказе: «Сколь сильна ты, голубизна, даже в незаметном цветке — своем земном отблеске. Но сколь ты мощна и грозна, когда сверкаешь в глазах, из которых глядит моя Судьба!»
  
Ракушка пятнадцатая. От Хэмпстеда до Рима
 
(Мнемозина)
 
Милой соседкой была Фанни Брон, чья семья сняла в Хэмпстеде дом рядом с Китсом и Брауном, их сады были разделены лишь маленьким заборчиком. Поначалу она показалась ему не особенно умной, и притом «с причудами», но уже через две недели все перевернулось. Он полюбил — полюбил, как никогда прежде, со всей пылом молодости и ускользающей, убывающей жизни.
Биографы Китса называют 1819 год annus mirabilis — годом чудес. Он был вершинным в творчестве поэта; вскоре болезнь окончательно надломит его силы, и настанет немота. Начался год поэмой «Канун Святой Агнессы», продолжился весенними одами, которые критики именуют не иначе, как «великими» и «бессмертными». Первой была «Ода к Соловью» — конец апреля 1819 г.
 
По воспоминаниям Брауна, в тот день после завтрака Китс вынес из дома свой стул и долго сидел, задумавшись, под цветущей сливой, слушая соловья, устроившего гнездо в их саду.
Я дважды посещал это священное для всякого китсолюба место, с перерывом примерно в двадцать лет. В первый раз — это было в 1990 году — мы пришли вместе с Мариной и подарили музею русское издание стихотворений и поэм Джона Китса в серии «Литературные памятники», в котором были и наши переводы. И мы увидели под стеклом то самое обручальное колечко, которое поэт вернул невесте, когда понял, что он болен безнадежно. И вышли в сад, где они гуляли.
Во второй раз я был один, и музей в тот день был закрыт. Конечно, можно было заранее поинтересоваться, посмотреть, предусмотреть, учесть и заранее спланировать. Ничего этого я не догадался сделать, увы. Но небеса любят разгильдяев и наказывают их не строго. Да и был ли я наказан в тот день? Наоборот, награжден — чистотой и безлюдьем раннего утра, рассветной свежестью — и каким-то неслыханным безумием соловьев, гремевшим из каждого куста, из-за каждой ограды. А еще — строками, которые в тот день у меня сложились.
Памятник
 
 
Придите туда пораньше, к дому-музею поэта,
 
Лучше всего весною или в начале лета.
 
И сразу — на повороте на улочку Китс-Гроув —
 
Вас оглушат соловьи, грянув из-за заборов.
 
 
 
 
Это тебе вместо бюста, вместо тяжелой бронзы —
 
Нечто покрепче меди и пирамид сохранней,
 
Эти летящие трели, эти гремучие гроздья
 
Радости и печали, жалоб и ликований.
 
 
 
 
Плотник для плотника рубит с милой душою и́збу,
 
Повар на свадьбу другу лучший пирог мастачит,
 
Так и певец по брату если справляет тризну,
 
То не жалеет сердца — как по себе, он плачет.
 
 
 
 
Троньте рукой калитку — и проходите мимо.
 
Во поле чистом пусто. Пусто во поле чистом.
 
Там, вдалеке, дороги сходятся темным клином.
 
Над соловьиным погостом время летит со свистом.
 
 
Конечно, Китс — образец романтического поэта, для которого Красота — единственная истина в мире. В «Оде Греческой Урне» это выражено с предельной лаконичностью: «Beauty is truth, truth beauty». Его «великие оды» 1819 года: «К Соловью», «Греческой Урне», «Праздности», «Меланхолии», «Психее» и «Осени» — поражают еще и тем, что эти вдохновенные гимны красоте и бессмертию звучат из уст поэта, который хорошо знал горести жизни и уже видел невдалеке ее неминуемый конец.
А ведь той весной ему не было и двадцати четырех лет! Мальчишка — вся жизнь впереди… Но его младший брат Том умер от чахотки лишь несколько месяцев назад у него на руках; от той же болезни раньше умерла мать, и Джон хорошо понимал, чем такая наследственность ему грозит.
В юности он учился в медицинской школе и получил диплом врача. Ему не раз приходилось участвовать в операциях, которые тогда делали практически без наркоза (которого еще не было), так что на человеческие страдания поэт насмотрелся. Нет, он не испугался. Но с отроческих лет его влекло к литературе, к стихам, и с каждым годом в нем крепло желание отдаться целиком одной поэзии. В письме Чарльзу Кларку он вспоминает, как, сидя на лекции по химии, следил за проникшим в аудиторию солнечным лучом с пляшущими в нем пылинками и видел в нем вьющийся рой чудесных видений, его уносило в Страну фей, в державу короля Оберона и прекрасной Титании.