Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)
— Ого, робкий! — Виктор хохочет. — Мы, знаешь, пошли как-то в театр вчетвером. Оксана-то моя с Верой этой дружила. Видишь, вон, обнявшись, стоят на фото. Ну вот. Вечером, значит, через парк возвращаемся после театра, а на одной аллее шпана собралась. Ну, и на гитаре какую-то похабщину наяривают. Девушки наши, конечно, вперед ходу. Испугались, понятное дело. А Павел так, знаешь, спокойно к ним подходит, гитару забирает и говорит: «Чего ж вы такой божий дар калечите? А ну, слушайте». Да как выдал… Мать честная! Девушки наши в стороне стоят как завороженные. Я, понятно, возле них охрану несу. А ребята те его окружили, рты разинули и не вздохнут, не охнут. Вот как забрал!
— Что же он спел?
— Не помню уж. Душевное что-то. Вроде того, что мать, значит, сына из тюрьмы ждет, а он за любовь сидит. Потом гитару отдал и говорит: «Вот, гаврики, мотайте на ус. В тюрьме холодно». И к нам пошел. А ты говоришь — робкий.
Да, Павел начинает обрисовываться. Интересная личность, кажется. Однако пока я не вижу, за что Вера его полюбить могла. За песенки?
— А какой он из себя? — спрашиваю я.
— Какой? Ну, длинный такой, худой, — Виктор окидывает меня взглядом. — Немного, пожалуй, пониже тебя. Ты уж слишком… Ну, какой еще? Кудлатый такой, глаза черные, цыганские, горячие. И чего я еще заметил, помню, это руки у него как у музыканта, пальцы длинные.
— Кем работает, не говорил?
— Профессия у него, знаешь, мировая. Портной. Да еще женский, представляешь? Оксанка ему как-то говорит: «Ой, как я вашей жене будущей завидую. Вот уж оденете». Ну, и смеется, конечно. А он так, знаешь, на Веру взглянул и говорит: «Если в этом все дело, то я вам советую лучше за богатого выходить. И любовь в таком случае не обязательна». А глаза злые, как у пса.
— А Вере-то он нравился?
— Кто ее знает. Она, между прочим, молчаливая была, серьезная. Но вроде нравился. Оксана говорила. Да и вместе они всегда были. Вообще-то мы все так и думали, что поженятся, дурачки.
— Почему же дурачки?
— Потому, почему я не женился. Вот батя мой говорит знаешь как? Он у меня в колхозе работает. Это уж я с братаном на шахту подался. Так вот, батя и говорит: «Гляди, сын. Жену выбирать, что раньше лошадь. Дело ответственное и на всю жизнь. Никак ошибиться нельзя. Пропадешь».
Я качаю головой.
— Смотри с такой философией бобылем не останься. Все так и будешь примерять да отмеривать.
Странно как-то перемешались в Викторе замшелые, старокрестьянские черты с новыми, городскими, рабочими.
— Что ты! Мне никак бобылем нельзя. У меня знаешь какой план? Трех ребят иметь! Это вроде как техминимум. Можно и больше. Так что я долго примеряться не буду. Но хозяйка мне нужна на все сто, — он счастливо смеется. — Вот фото в газете будет, тогда и поглядим. Ребята мне так и пишут: «Готовься, Витек, округляй физию, загорай, чтобы в полной форме в газете получиться. И желудок луди, обмывать это дело будем, как приедешь». — Виктор неожиданно вздыхает. — Вот, понимаешь, дружат ведь черти, а не уважают.
— Как так — не уважают?
— А так. Вот, к примеру, никуда не выбирают. Незрелый, говорят. Каким-то, понимаешь, физоргом сделали.
— А тебе чего надо?
— Ну вот ты сам посуди, — Виктор вскакивает с кресла и снова начинает разгуливать по комнате. — У нас в бригаде два депутата горсовета, так? Делегат на областную конференцию, и еще один делегат… забыл куда. Еще. Член бюро горкома комсомола. Член шахткома. Ты чуешь, какой состав? Красное знамя держим.
— Вот и гордись.
— А я и горжусь. Но мне ж этого мало. Я, брат, впереди тоже хочу быть. А вот ходу не дают. — Виктор энергично потирает руки. — Ладно. Я им еще спину покажу. Сами меня в президиум выбирать будут, — он победоносно мне подмигивает. — Увидишь. Следи за прессой.
— Ладно, будущий вождь, — говорю я, — давай ложиться. Вон часто который.
На этот раз свет мы гасим одновременно.
Я с наслаждением вытягиваюсь под легким одеялом, но заснуть быстро не удается. С завистью прислушиваюсь я к сладкому посапыванию Виктора. Он уснул, как только положил голову на подушку. Впервые за четыре дня совместной жизни мы с ним так разговорились, и впервые мне так открылся этот парень. Да, я думаю, еще не скоро его выберут депутатом или делегатом, хотя парень он в общем-то неплохой. И знают его там, на шахте, как облупленного.
А вот в Павле я только начинаю разбираться, даже не разбираться, а только знакомиться с ним. Интересно, почему он тогда связался со шпаной? Хотел порисоваться перед Верой? Самый, казалось бы, естественный вывод. Но что-то мне мешает его сделать. Может быть, сама Вера? А если это была не рисовка, то что же? Как он легко подошел к тем ребятам. И та песня… И его слова насчет тюрьмы… Нет, что там ни говорите, а интересный эпизод рассказал мне Виктор. Неужели этот Павел — портной, дамский портной? Что-то тут не вяжется. А Веры все равно нет. Вера убита. Этим любителем душевных песен и знатоком тюрьмы? Нет Веры…
Я беспокойно ворочаюсь и не могу уснуть. Это не первая такая ночь. Хоть снотворное принимай.
И все-таки он приходит в конце концов, тяжелый сон, но, к счастью, без всяких сновидений.
Утром мы с Виктором делаем зарядку.
— Эх, без тебя бы нипочем не делал! — признается он. — Уж больно лень.
А тут мы даже возимся с ним в узком пространстве между кроватями. Виктор парень крепкий, и с ним не просто сладить. И мы добросовестно пыхтим минут десять. А потом с наслаждением плещемся под краном.
После завтрака меня ждут всякие неприятности по медицинской линии. Во-первых, выясняется, что завтра утром у меня должны взять на анализ желудочный сок, для чего, оказывается, надо глотать какую-то кишку. Кроме того, мне предстоит сдать кучу других анализов.
Нет, отсюда надо удирать как можно быстрее. Пока цел. Вот завтра Дагир все узнает о Павле, и завтра же меня тут не будет. Но для этого уже сегодня мне надо связаться с Москвой.
Придя к такому выводу, я после завтрака отправляюсь не на электрофорез, как мне предписано, а в город.
Не спеша миновав несколько тихих, затененных густыми деревьями улиц курортной зоны, я попадаю на суетливые, шумные, набитые магазинами и учреждениями улицы деловой части города и вскоре, после беглых расспросов, добираюсь до двухэтажного здания городского отдела внутренних дел.
Я знакомлюсь с дежурным, который обо мне знает и на случай моего звонка или прихода уже проинструктирован.
Руководства отдела на месте не оказывается, так что представляться мне некому. Дагира тоже в отделе нет. Ответив на мои вопросы, дежурный в свою очередь вежливо осведомляется, никак не выражая своего отношения к затронутому вопросу:
— Вы, кажется, не должны были к нам приходить?
— Это мы вначале так решили, — отвечаю я. — Не знали, с какой обстановкой столкнемся. Но теперь все стало ясно. Интересующий меня человек в вашем городе не живет. А пришел я вот зачем. Нужна Москва.
И даю номер телефона Кузьмича.
А через несколько минут я уже слышу в трубке его знакомый, сиплый голос.
Сколько уже раз и откуда только, из каких только городов не слышал я в трудные и счастливые минуты этот знакомый, спокойный голос. Он мне выговаривал и ободрял, порой мне здорово доставалось, порой я только успевал сказать «слушаюсь», получая короткий приказ. И уж совсем редко у нас случались обычные разговоры обо всем. Но случались. Кузьмич понимал, что мне порой необходимо хлебнуть порцию кислорода. Но сейчас… Как говорить мне с ним сейчас?
Я в двух словах докладываю Кузьмичу ситуацию, прошу отозвать меня подходящей телеграммой из санатория и разрешить лететь в город, где проживает этот Павел.
— Какой город-то? — сдержанно осведомляется Кузьмич.
— К завтрашнему дню уточним. Сообщу отдельно. Вылет туда разрешите?
— А кому еще прикажешь лететь? Сам вот и лети.
— Как там Откаленко? — через силу спрашиваю я. — Перед моим отъездом он уже шевелил пальцами.
Кузьмич хмыкает в трубку.