Смотри, но не трогай (СИ)

  
Татьяна Никандрова
 
Смотри, но не трогай
   
Глава 1
 
Тимур
— Отец, ты звал? — просовываю голову в дверь кабинета.
— Да, войди, — кивает сухо.
Медленно двигаюсь к креслу для посетителей, которое находится с противоположной стороны его массивного дубового стола. Намеренно шаркаю ногами об пол. Знаю, что старика это бесит. Поэтому я получаю поистине садистское удовольствие.
— Смотрю, очередную картинку прикупил? — бросаю небрежно, разглядывая новое «произведение искусства», висящее за его спиной.
— Эта, как ты выразился, картинка стоит дороже, чем твой глянцевый автопарк, — пригвождает холодным взором. — А вообще да, прикупил. Нравится?
— Не-а, — отвечаю нагло, гоняя во рту жвачку. — Как по мне, мазня мазней.
На самом деле картина и правда ничего. Навевает весеннее настроение. Но я лучше удавлюсь, чем признаюсь в этом отцу.
— Ничего другого я от тебя и не ждал, — в его голосе нет никаких эмоций. Он сухой и безжизненный. Словно опавшая листва.
— Ну так чего звал-то? По делу или по сыну соскучился? — не могу удержаться от сарказма.
— У меня к тебе важный разговор, — не реагируя на мой выпад, цедит отец. — Поэтому желательно, чтобы ты был серьезен.
— А я что, несерьезен? — наигранно удивляюсь.
— Тимур! — рявкает он. — Возьми себя в руки и сосредоточься.
Демонстративно закатываю глаза, но от ответного комментария воздерживаюсь.
— И вынь изо рта чертову жвачку. А то как корова на лугу.
Стискиваю зубы, буравя отца неприязненным взглядом. Чавкать перестаю, однако резинку изо рта не вынимаю.
— В общем, я хотел тебе сообщить, что женюсь, — помолчав, огорошивает он.
Воцаряется пауза. Прямо немая сцена. Гоголь, мать его. «Ревизор».
Отец смотрит на меня в напряженном ожидании, а я хватаю ртом стремительно исчезающий воздух.
— Че-го?! — на выдохе переспрашиваю я, решив, что ослышался.
— Я женюсь, — повторяет мрачно. — На Елизавете Ивановне Грановской. Ты ее видел.
Да, черта с два, я видел эту бабу. У нее на лице написано «охотница за миллионами». Последние два месяца отец таскался с ней на все более-менее важные общественные мероприятия. Я знал, что он ее потрахивает, но не придавал этому особого значения. В конце концов, это его выбор и его жизнь.
Но свадьба?! Это зашквар. Батя окончательно из ума выжил!
— А ты не староват для таких дел? — фыркаю.
У меня привычка — прятать боль за едкой иронией.
— Есть выражение «любви все возрасты покорны», — невозмутимо отвечает он.
— Любви?! — вскидываюсь на кресле как ошпаренный. — Ты сам-то себя слышишь?! Могила матери еще травой не поросла, а ты уже о какой-то любви лечишь!
Я злюсь. На себя — за то, что потерял самообладание. На отца — за то, что у него такая ублюдочная натура. Всю свою жизнь он шел по головам и сейчас не останавливается. Вижу цель, не вижу препятствий — это прям про моего папашу.
Не зря же он один из богатейших людей страны. И, наверное, самый бесчувственный из них.
— Тимур, послушай, — он не повышает голос, но я отчетливо слышу скрежет металла, — маму уже не вернешь. Поэтому нам обоим нужно постараться жить дальше.
— Ну у тебя это прекрасно получается, — из меня буквально сочится яд, потому что я сам им переполнен. — Сейчас обзаведешься новой женушкой, поселишь ее в своем доме и забудешь, что когда-то здесь жила мама. Выветришь все воспоминания о ней. Да, пап? Так это будет? — вскакиваю на ноги и, слегка наклонившись, упираюсь ладонями в край его стола. — А, может быть, ты уже забыл? Ты забыл ее, пап?!
— Я не забыл, — чеканит, глядя куда-то мимо меня. — И никогда не забуду.
В целом старик спокоен, но напряженные желваки выдают его раздражение.
— Ты помнишь, какого цвета были ее глаза?! — наседаю я, повышая голос. — Не перед смертью, а когда она была еще здорова. Помнишь?!
Отец медленно переводит на меня тяжелый, но пустой взгляд. В нем нет ничего: ни тепла, ни нежности. Лишь ледяное, царапающее безразличие. Смотрю в холодные черные глаза, и до меня постепенно доходит, что все это время отец был равнодушен к моей матери. Так же, как теперь равнодушен ко мне.
 
— Ты ведешь себя как ребенок. Капризный и импульсивный, — он вновь включает строгого родителя. — Пора бы тебе уже наконец…
— Они были карими, — не даю ему договорить. — Мамины глаза были светло-карими. Прямо как тот бренди за пол-ляма, который ты так любишь. Уж его-то цвет ты бы наверняка никогда не забыл.
Вена на лбу отца угрожающе вздувается, но мне, вопреки обыкновению, не страшно. Я вообще ничего не чувствую. Даже подпитывающая меня ярость куда-то пропала.
В душе зияет огромная черная дыра, которая с момента смерти мамы так и не затянулась. Конечно, время от времени я забываю о боли. Забиваю голову чем-то быстрым и легким. Но, стоит представить ее теплые осенние глаза или даже просто оказаться в одиночестве, как искромсанное, изъеденное тоской нутро снова начинает кровоточить.
Долбаные воспоминания… Если честно, в такие моменты я даже завидую отцу. Ведь, когда не любишь, отпускать гораздо легче.
Старик не спешит с ответом, да и я не вижу смысла продолжать этот никчемный разговор. Разворачиваюсь на пятках и покидаю его кабинет.
Не забыв при этом громко хлопнуть дверью.
  
Глава 2
 
Тимур
Три месяца спустя.
Лениво выпускаю изо рта кальянные кольца, вполуха слушая, как Веник заливает о своих любовных похождениях. Якобы развел на интим сразу двух девиц. Я в этом, конечно, очень сильно сомневаюсь, но спорить не пытаюсь. Пускай болтает, что хочет. Главное, что его треп действительно забавляет. А остальное в общем-то неважно.
— А я им говорю: «Девчонки, я один, а вас двое. Как будем решать эту сложную арифметическую задачу?»
Парни одобрительно гогочут. Что-что, а завладевать вниманием публики Веник умеет мастерски. Жаль только, что большинство его веселых историй — фейк.
Перевожу взгляд на танцпол, расположенный под нами, и без особого интереса наблюдаю за резвящейся толпой. Мы с пацанами арендовали застекленную вип-зону, поэтому у нас есть возможность перетереть и выпить в условиях относительной тишины. А вот внизу музыка кувалдой долбит по перепонкам — там даже не поговоришь нормально.
Внезапно входная дверь распахивается, и на пороге показывается последний недостающий элемент нашей компашки — Ранель Измайлов. Он — мой лучший друг и единственный, с кем я действительно общаюсь на равных. Это довольно парадоксально, учитывая, что, в отличие от остальных моих приятелей, Ран родом из простой семьи. И вообще, он даже не Москвич. Приехал в столицу из какой-то глубинки, крутится как может. Обычно плебсу не место в наших кругах, но Ранель вот как-то пробился. И даже заслужил определенный авторитет в глазах зажравшейся золотой молодежи.
— Всем здорово, — бросает Измайлов, по очереди пожимая пацанам руки.
Он почти никогда не улыбается, да и сейчас на его лице царствует выражение легкой скуки. Молча протягиваю ему ладонь и получаю крепкое рукопожатие. Друг падает рядом и без особых церемоний забирает у меня кальянную трубку. Меняет мундштук и делает глубокую затяжку.
— Ну че, Тим, как там твой старик? — выпускает дым наружу. — Женился?
— Угу, — подтверждаю мрачно.
— Как свадебка? Шик, блеск и перья из жопы?
— Хрен знает, — пожимаю плечами. — Я там не был.
— Пропустил женитьбу бати? — в глазах Ранеля читается удивление. — Жестко. Он тебя за это не придушит?
— Да мне плевать, — дергаю головой. — Мне его новая семейка даром не упала.
— Семейка? Выходит, там не только женушка?
— Нет. Баба с багажом оказалась, — чувствую, как во мне снова закипает злость.
Не знаю, почему, но моя ненависть к отцовской шаболде увеличивается прямо-таки в геометрической прогрессии. Даже говорить о ней неприятно. Аж зубы сводит.