Неистовый маркиз

И тут он вспомнил про Джулиану. Кажется, она говорила, что в детстве постоянно посещала церковь. Кейн быстро написал записку и вызвал одного из слуг.
— Надо доставить это миссис Мертон. И пусть подготовят старую карету.
Он не был в церкви уже восемь лет, да и сейчас в этом не нуждался. Но как только Джулиана увезла Эстер в скромной голубой карете, Кейн вдруг обнаружил, что последовал за ними пешком.
В церкви Святого Мартина в это пасхальное утро было многолюдно, и все места внизу и на галереях оказались заняты. Проскользнув внутрь, Кейн встал вместе с другими прихожанами в боковом проходе. Когда-то в детстве постоянные посещения церкви считались для него обязательными, и Кейн уже не мог припомнить, когда впервые ужасно развеселился, узнав, что семейство Годфри, столь гордившееся своей набожностью и благочестием, извлекло доход из земель, отобранных у соседнего монастыря.
Что же касается церкви Святого Мартина, то сегодня, в этот праздничный день, здесь царило оживление, и все прихожане были столь же нарядны, как и украшенные цветочными композициями кафедра и алтарь.
Вскоре зазвучали песнопения, и сотни радостных голосов, исполнявших пасхальные гимны, слились воедино. Кейн же посматривал по сторонам, выискивая даму в черном. Он увидел ее почти в самом центре — ее черная шапочка резко контрастировала со светлой соломенной шляпкой Эсти. И даже глядя на них издали, Кейн понял, что они уже успели подружиться за время своего «тайного» путешествия. Эстер находилась в крайнем возбуждении, когда ее провели через конюшни для встречи с каретой на углу Чарлз-стрит. Несомненно, она поведала Джулиане о своих «приключениях». И сейчас, во время песнопений, они то и дело переглядывались и едва заметно улыбались. Да-да, было совершенно очевидно, что они уже стали подругами.
И маркиз, наблюдая за ними, вдруг почувствовал: сейчас, в это чудесное весеннее утро, его переполняет счастье. Да, он был счастлив оттого, что находился в церкви вместе с Джулианой и Эстер. Более того, он понял, что для него они обе дороже всех людей на свете. Ему хотелось протиснуться сквозь толпу, стать между ними и крепко обнять обеих, чтобы разделить вместе с ними эти благословенные мгновения. А затем он отвезет их домой и отпразднует этот замечательный день.
Однако, уже выходя из церкви, Кейн тяжело вздохнул. Он прекрасно понимал, что не смог бы обнять сразу и Джулиану, и Эстер. Да, это было невозможно, поэтому следовало немедленно что-то предпринять. Впрочем, он уже знал, что именно должен сделать. Он больше не мог уклоняться от ответственности, от того, что его мучило.
Он намерен был забраться в логово дракона.
Если идти через парк на другую сторону Беркли-сквер, то это составит, вероятно, не более двухсот ярдов. Но для Кейна эти двести ярдов растянулись миль на двести, и он шел… как идут на казнь.
Особняк был обманчиво скромным, но его обитатели обладали немалым влиянием. Леди Моберли, используя политическую карьеру мужа, а также собственные способности, добилась такого влияния в свете, каким обладали лишь очень немногие дамы. Кейн разговаривал с ней только однажды за все те годы, что жил в Лондоне. И сейчас, сделав глубокий вдох, он взялся за дверной молоток и энергично постучал.
Дверь открыл тот, кого Мел в последнее время считала монархом. Правда, человек этот был слишком коротконогий для русского царя, слишком высокий для Наполеона и слишком худой для того, чтобы походить на принца-регента или на Людовика XVIII.
Кейн приветствовал слугу чуть насмешливой улыбкой.
— Ее светлость дома? — спросил он.
Дворецкий взглянул на визитера с предельным высокомерием и осведомился:
— Могу я узнать, кто ее спрашивает?
Кейн пристально посмотрел ему в глаза.
— Полагаю, вам известно, кто я такой.
Слуга спорить не стал.
— Хорошо, я сейчас справлюсь, принимает ли ее светлость. — Резко развернувшись, он ушел, оставив гостя в холле.
Кейн же невольно вздохнул; он не был уверен в том, что величественная хозяйка дома соизволит принять его. Осмотревшись, он заметил на стене портрет двух молоденьких девушек в белоснежных платьях. То были леди Августа Моберли и ее младшая сестра Мария, то есть его, Кейна, мать.
 
Но его родительница, насколько он мог помнить, никогда не выглядела столь беззаботной, как эта девушка, играющая с маленькой пушистой собачонкой. Он знал, что ее постоянным компаньоном была вовсе не собачка, а молитвенник или том проповедей. Но когда-то в юности она была очень хорошенькая, и сейчас Кейну казалось, что он видел в ней, в ее характере какое-то сходство с Эстер. Однако художник подметил и недостаток в выражении ее лица — если сравнивать его с надменным выражением старшей сестры. Августа смотрела так, словно не могла дождаться, когда художник отложит кисть и оставит ее в покое. Кейн не слишком хорошо знал свою тетушку, но все же помнил: когда она изредка наносила визиты в Маркли-Чейз, он, тогда еще мальчишка, смотрел на нее с содроганием.
Бедная мать… Избавившись наконец от своей властной сестры, она попала под пяту столь же властного и жестокого мужа. Кейн нередко размышлял, есть ли смысл в том, чтобы попытаться договориться с ней. Вероятно, не стоило делать такие попытки. Во всяком случае, после последней их встречи, оставившей столь горький осадок. Наконец «монарх» вернулся и с явным неодобрением в голосе объявил, что ее светлость все-таки примет его. Ужасно нервничая, Кейн последовал за дворецким. Чувства у него были примерно такие же, как если бы он возвращался домой, к матери.
— Итак, племянничек, ты решил наконец навестить меня?
Леди Моберли не поднялась при его появлении — осталась сидеть в кресле с высокой, как у трона, спинкой; а ее высокий рост дополнялся темно-красной бархатной шляпой, из-под которой выглядывали седеющие волосы. Хозяйка приветствовала Кейна царственным мановением руки и энергичным кивком.
Отвесив низкий поклон, маркиз проговорил:
— Простите, мадам, за мое невнимание, но когда-то вы сказали, что не желаете больше меня видеть.
— Зачем бы мне видеться с развратным прожигателем жизни? — проворчала леди Моберли.
Кейн нахмурился и с некоторым раздражением ответил:
— Я вовсе не извиняюсь за свою жизнь.
— А следовало бы, — заявила леди Моберли. — В течение восьми лет ты общался с теми, кто не заслуживает ни малейшего уважения. Более того, в последние три года ты заполнил дом моей сестры весьма подозрительными субъектами, которых считаешь слугами. А женщины, посещающие тебя днем и ночью… Ох, мне страшно даже думать об этом!..
— Я даже не подозревал, что вы, миледи, настолько интересуетесь моими делами. Вы, должно быть, проводите время, глядя в окно через площадь?
— В этом нет нужды. Твои скандальные связи известны всему Лондону.
— Каких неизменных и узких взглядов вы придерживаетесь, миледи! Уверяю вас, в этом городе найдется немало людей, думающих обо мне совсем иначе.
Леди Моберли презрительно фыркнула, недвусмысленно давая понять, что она думает о мнении таких людей. Кейн же, все больше раздражаясь, продолжал:
— Мои друзья принимают меня таким, каков я есть, и я ценю их терпимость. — Маркиз прекрасно помнил, как эта женщина, его тетя, отвергла его, когда он, нищий и одинокий, пришел к ней в поисках помощи и поддержки — ему тогда было всего шестнадцать лет. — И если бы меня принимали в других домах, вероятно, у меня были бы и другие друзья, — добавил Кейн, немного помолчав.
— Я сказала тебе тогда, что ты можешь снова прийти, когда исправишься, — возразила леди Моберли.
Кейн отступил на несколько шагов и, сделав глубокий вдох, постарался успокоиться. Он ведь пришел сюда не для того, чтобы ссориться с тетушкой. И ради Эстер он должен был сдерживать свой гнев.
А леди Моберли пристально посмотрела на него и спросила:
— Так ты исправился?
— Пока нет, но надеюсь исправиться. Именно поэтому я и пришел к вам, тетя.