Стремнина

— Здорово! — встречая Белявского, как старого знакомого, заговорил Петруха. — Клев нынче, знаешь ли, хорош. Погляди, сколько я надергал! Во будет уха! — И он подал команду Гоше: — Кончай!
Он снял с загорбка Белявского рюкзак, ощупал его со всех сторон, вполне доверяя, вероятно, чуткости своих пальцев, уверенно одобрил:
— Дело. Ну, пошли.
Перед ухой хватили по доброй порции спирта, и тогда Петруха, как обычно, принялся за расспросы:
— Ты эта… чего такой сумной?
— Признаться? — спросил Белявский.
— Валяй в открытую!
— Посадить меня могут.
— За что?
— За дурость.
Быстро хмелея, Белявский рассказал бородачам историю бегства Мерцалова и его приятелей с Буйной. Он и не заметил, как в густой бородище Петрухи блеснула улыбка. Петруха понял, что ничего страшного в истории Белявского нет, но, выслушав его, покачал кудлатой головой:
— Да, брат, влип ты…
— Посадят?
— Три года.
— Конечно, за соучастие, я понимаю…
Петруха налил Белявскому сверх принятой меры и, когда тот, запив спирт водой, едва отдышался, сказал:
— Теперь говори все.
— Все уж сказано.
— Врешь. По глазам вижу.
— Верно, есть еще дело, — размягчаясь со спирта, сознался Белявский. — Плохое дело. Обидел одну девчонку. И жениться хотел, а обидел. Так вышло. Побоялся упустить. Сгоряча.
— Десять лет, — заключил Петруха тоном человека, в точности знающего все законы. — За это, брат, сгноят.
— Что же делать?
— Драпай, пока не поздно.
— Да куда? — расслабленно взмолился Белявский. — Вон ребята побежали, а что толку? Куда отсюда сбежишь?
— Чудак, а? — подмигнув Гоше, спросил Петруха.
— Чудило, — подтвердил Гоша. — Гороховое…
— Ты эта… — Петруха вновь заговорил с Белявским, но с некоторой осторожностью. — Ты географию хорошо знаешь?
— А что? — удивился Белявский.
— Да тут эта… такое дело… — Петруха помялся, раздумывая и что-то соображая. — Тут, сказывают, где-то золотишко добывают, а?
— Есть тут прииски. Знаю, где…
— Молодца! — похвалил Петруха. — С твоей-то головой да самому лезть в петлю? Жить надо! Чудак! Ты драпай!
— Но куда же? Куда?
— А вот с нами, на эти прииски, — ответил Петруха и задержал взгляд на лице Белявского, словно стараясь запомнить его на всю жизнь. — Мы как раз туда и держим путь. Проводишь, а там мы тебя устроим. Даю слово, будешь жить, а не гнить.
Спьяну Борис Белявский не успел и разобраться, о чем идет речь, а Петруха уже командовал над ним:
— Значит, так: остаешься с нами. Переночуем, а утром все и сообразим. Только гляди не дури, а то не сносить тебе такой умной головы!
— Да, да, я понимаю, — ответил Белявский, ничего не поняв из слов Петрухи, и стиснул голову над столом в ладонях.
Заночевал он в зимовье, на прелой траве.
 IX 
Еще вечером Арсений порывался сходить к реке. Мать и Геля не пустили. Но утром, после нормального и глубокого сна, Морошка почувствовал себя окрепшим настолько, что его уже не могли остановить ничьи уговоры. Услышав, что он одевается, мать подала голос:
— Страсть какой туманище.
— А-а, пускай!
— Одевайся-то хоть потеплее.
Арсений не стал перечить, оделся во все охотничье, в чем бродил по тайге поздней осенью. Стараясь успокоить мать, на минутку легонько, ласково прижал ее к себе за плечо. Потом вышел на крыльцо. В самом деле, все было укрыто густым туманом — и река и горы. «Осень», — зябко вздрагивая, сказал себе Морошка и, покрепче нахлобучив шапку, спустился на берег. «Так и есть!» — воскликнул он с огорчением, взглянув на знакомые камни: и на Буйной началась убыль воды.
Все еще зоревали, лишь Варенька гремела посудой у камбуза. Морошке не терпелось, хотелось обойти все каюты и разбудить рабочих, но он вовремя устыдился и вернулся в свою избу. И долго еще пришлось ему помучиться от нетерпения в это утро. И позавтракали, и стали готовиться к выходу в прорезь, а туман все еще держался над рекой. Морошка несколько раз выходил к обрыву и едва не скрипел зубами от досады, наблюдая за тем, как он медленно слабеет и расползается по падям.
 
Наконец можно было идти к реке, и тогда мать, взглянув на Гелю, сказала озабоченно:
— Иди-ка с ним, доченька, постереги его. Разогреется, разденется и опять застудится.
Арсений, должно быть, того и ждал. Очень охотно позвал Гелю:
— И верно, пойдем-ка…
Уходя из избы, он посоветовал матери:
— А ты гляди тут, мама… — Он как-то странно смутился. — Закройся — и никого. Тут разный народ бродит, а у меня вон несгораемый шкаф. Подумают еще, что с деньгами.
Спускаясь к реке, Морошка спросил у Гели:
— Она никуда здесь не ходила?
— От тебя ни на шаг.
У брандвахты они повстречались с Сысоевной.
— Где же Белявский? — спросил ее Морошка.
— Сгинул где-то, — ответила Сысоевна. — Надо быть, у тех парней, какие на зимовье. Он все туда ходит.
— Что за люди?
— Геологи, кто же больше?
В начале лета отряды геологов, один за другим, уходили вверх по Медвежьей и там разбредались в разные стороны. Сейчас же как раз наступил срок, когда геологи возвращались к Ангаре, и потому у Арсения не возникло никаких подозрений.
Катамаран уже был закреплен перед носом «Отважного». Вокруг него носились взрывники: засыпали порох в небольшие мешки для дробления отдельных камней, перетаскивали их на катамаран, проверяли ручную лебедку, с помощью которой поднимался и опускался скребок, возились около крана и у водолазной станции. Взрывники не успели отгоревать после недавнего несчастья на реке, но считали, что Арсений Морошка переживает его еще сильнее, и потому им хотелось найти для него сейчас какие-нибудь ободряющие слова. А Сергей Кисляев, на правах наиболее близкого друга, даже толкнул его легонько в бок:
— Ожил?
— Ну как? — кивая на катамаран, спросил Морошка.
— Не снаряд, а чудо! — загорелся Кисляев. — Сами ищем камни, сами убираем.
Вышли на реку, когда даль еще была затянута дымкой тумана. Арсению казалось, что он не был на реке целую вечность — так соскучились и его душа, и его глаза по зеленой, в сплошных завитках и воронках, вечно кипящей изнутри стремнине. Ненавидеть бы ее Морошке, люто ненавидеть, ведь было за что, а он вот, даже после небольшой разлуки, не мог оторвать от нее взгляда. Туман теперь рассеивался быстро, открылись все прибрежные горы, и вспыхивали на солнце, как зеркала, огромные плиты на утесах. Перед шиверой показался первый караван, спускающийся вниз; над рекой пронесся тревожный, протяжный гудок.
Рабочие разговорились по этому случаю:
— Гляди, уже бегут!
— Охота ли сидеть на камнях?
— А вот погоди, что днем будет!
Караван, спустившись до прорези, закрытой бакеном, свернул в реку, в излучину извечного судового хода и тогда Арсений обратился к Завьялову:
— Может, пройдемся по всей прорези? Поглядеть охота, какая она после зачистки.
Поднялись до начала прорези, и Сергей Кисляев скомандовал бригаде:
— А ну, покажем работу! Даем скребок!
Двое рабочих, медленно разматывая трос с барабана, опустили скребок в реку, перекрыв путь струе. Перед носом катамарана струя забурлила, запенилась, начала облизывать внешние борта понтонов, а между ними вода стала спокойной, прозрачной — очень хорошо просматривалось дно. Скребок был закреплен на проектной отметке, и теплоход начал медленно спускаться задним ходом по прорези. Скребок шел ровно, не вздрагивая, не задевая за камни, что означало: будущий судовой ход ровен и чист. На всей верхней части прорези скребок не подцепил ни одного камешка.
— Ну, как? — подмигивая, спросил Кисляев.
Арсений впервые за утро улыбнулся, похвалил друзей:
— Чистая работа!
— Этот участок полностью готов, — сказал Завьялов. — Сегодня же скажу Горяеву: пусть принимает.
Миновали вешки, откуда велись взрывные работы в последние дни штурма, уже с помощью заряда Волкова. И здесь скребок несколько минут не задевал за дно.