Владимир Высоцкий
Высоцкий не «вышел из народа», он всегда жил внутри этого народа. Некоторые завзятые энтузиасты никак не могут примириться с горькой правдой о нашей истории, видя в объективных фактах «очернение и охаивание» славных этапов большого пути. Высоцкий этих людей не берется «перестраивать» и перевоспитывать. Им он предлагает просто успокоиться:
Вы огорчаться не должны —Для вас покой полезней, —Ведь вся история страны —История болезни.Ничего себе успокоил! Ну что делать: чем дальше и глубже заглядываем мы в свое прошлое, тем больше подтверждений этому диагнозу.
Немалое мужество требуется, чтобы увидеть болезнь с беспощадной ясностью и искать способ лечения. Соблазн оптимизма, игнорирующего здравый смысл, все еще владеет многими умами, и умами не великими, и, наоборот, слишком изощренными, кровно заинтересованными в том, чтобы изо всех сил поддержать миф о нашем здоровье. И об этом у Высоцкого сказано:
Живет больное все бодрей.Все злей и бесполезней —И наслаждается своейИсторией болезни…Прямо скажем, эти сочиненные в 1976 г. строки не отстали от нашей жизни. Скорее, наша духовная жизнь только еще приблизилась к такому уровню открытости и критической беспощадности. Это взгляд не только из прошлого, но и из будущего. Поэтому весьма неубедительными выглядят попытки втиснуть феномен Высоцкого в узкие исторические рамки, привязать его многозначное и всепроникающее слово к небольшому хронологическому столбику: «Ты — бедный наш гений семидесятых…» (Евг. Евтушенко).
Впрочем, в прозаической форме Евгений Евтушенко сказал о Высоцком немало верного: о сходстве его сатирических принципов с творческими принципами Зощенко, о диалектике национально-русского и всемирно-общечеловеческого в художественном мире Высоцкого. И все же когда я думаю о стихе и стиле Высоцкого, мне вспоминается пастернаковское описание ледохода:
…Один лишь хрип,Тоскливый лязг и стук ножовый,И сталкивающихся глыбСкрежещущие пережевы.Слово Высоцкого — это ледоход русского стиха. Как и ледоход нашего общего сознания. Этот лязг, эти скрежещущие звуки — голос нашего времени. Это путь к новой гармонии — она придет не раньше, чем льды растают.
И подлинная культура писателя — в творческой смелости, готовности заново перепахивать пласты и житейского, и традиционно-литературного материала.
Еще при жизни Высоцкого его творчество высоко ценили такие строгие судьи, как М. В. Розанова и А. Д. Синявский. Стоит прямо процитировать замечательного поэта и квалифицированного исследователя поэзии Давида Самойлова, его глубокие мысли о ложности противопоставления элитарной и массовой культур. сформулированное как раз в разговоре о Высоцком: *Не лучше ли говорить о единой национальной культуре, основанной на единстве понятий народа и творцов его искусства и философии? Есть ли разница между массовой культурой и народной?.. И еще один, последний вопрос: не является ли интеллектуализм Высоцкого принадлежностью обеих искусственно разделенных сфер духовной жизни и опровержением идеи их антагонизма?»
Итак, СЛОВО — ОБРАЗ — СЮЖЕТ — таков ход творческой мысли Высоцкого. А поскольку слова его непрерывно волновали, то его поэтический словарь и перерастал в энциклопедию нашей жизни. Язык вообще — лучший компас для писателя, поскольку за ним стоит реальность, а не фикции, не призрачные «идеи», которые могут обернуться просто абсурдом: «новый человек», «воспитание в духе», «борьба с пережитками». Все это отторгается; и языком и жизнью «употребляются сочетания словесные, которым мы давно уже не придаем значения», — с досадой говорил Высоцкий в устном комментарии к одной из песен. И он немало сделал для того, чтобы пародийной иронией выявить бессмысленность совковых штампов. Не боялся он подвергнуть критической проверке и авторитетные литературные цитаты, красивые, но несколько далекие от реальности, вроде: «И жизнь хороша, и жить хорошо!».
Слово Высоцкого — игровое слово. Иначе говоря, мы имеем дело со словом двуголосым, игровым. Игра — один из главных способов поиска новых смысловых и философских глубин. Недаром столько игровых возможностей заложено в языке нашем, без чего не был бы он ни могучим, ни свободным.
Высоцкий с самого начала был склонен к лингвистической рефлексии, т. е. к наблюдениям над самим устройством языка, над связью слова и значения, речи и поведения. Заметим сразу, что само остроумие Высоцкого постоянно претворялось на речевом и сюжетном уровне: ни одной остроты, идущей «мимо» языка, мы у него не найдем.
Вот такое слово у Высоцкого — двухголосое, сюжетное, предметное, гиперболичное, драматичное, игровое, веселое и прежде всего — повторим, двусмысленное. В каждой песне, в каждом стихотворении следует прежде всего искать противостояние двух смыслов.
И в песнях сказочно-бытовых, где за фольклорными фигурами, за зверями да птицами отчетливо угадываются социальные типы нашей действительности. И в непринужденно-фамильярных вариациях на мифологические и традиционно-литературные темы, где Высоцкий заставлял вековую мудрость работать на распутывание наших сегодняшних противоречий. Пестрый и многоголосый песенный мир Высоцкого выстраивался постепенно и целеустремленно. Это своеобразная энциклопедия нашей жизни, где, что называется, «все есть» и все темы взаимодействуют, пересекаются друг с другом.
Высоцкого хватит на всех, он жил и работал щедро, так и поверим ему.
Растащили меня, но я счастлив, что львиную долюПолучили лишь те, кому я б ее отдал и так.Нам же остается взять свою долю этой созидательной энергии и попробовать ею достойно воспользоваться хотя бы с помощью той книги, которую вы держите сейчас в руках.
Баллада о детстве
(вместо ранней автобиографии)
Час зачатья я помню неточно, —Значит, память моя — однобока, —Но зачат я был ночью, порочноИ явился на свет не до срока.Я рождался не в муках, не в злобе, —Девять месяцев — это не лет!Первый срок отбывал я в утробе, —Ничего там хорошего нет.Спасибо вам, святители.Что плюнули да дунули.Что вдруг мои родителиЗачать меня задумали.В те времена укромные.Теперь — почти былинные.Когда срока огромныеБрели в этапы длинные.Их брали в ночь зачатия,А многих — даже ранее, —А вот живет же братия —Моя честна компания!Ходу, думушки резвые, ходу!Слова, строченьки милые, слова!..В первый раз получил я свободуПо указу от тридцать восьмого.Знать бы мне, кто так долго мурыжил.Отыгрался бы на подлеце!Но родился, и жил я, и выжил, —Дом на Первой Мещанской — в конце.Там за стеной, за стеночкою.За перегородочкойСоседушка с соседочкоюБаловались водочкой.Все жили вровень, скромно так, —Система коридорная,На тридцать восемь комнаток—Всего одна уборная.Здесь на зуб зуб не попадал.Не грела телогреечка,Здесь я доподлинно узнал.Почем она — копеечка…Не боялась сирены соседкаИ привыкла к ней мать понемногу,И плевал я — здоровый трехлетка—На воздушную эту тревогу!Да не все то, что сверху, — от Бога —И народ «зажигалки» тушил;И как малая фронту подмога —Мой песок и дырявый кувшинИ било солнце в три лучаСквозь дыры крыш просеяно.На Евдоким КирилычаИ Гисю Моисеевну.Она ему: «Как сыновья?» —«Да без вести пропавшие!Эх, Гиська мы одна семья —Вы тоже пострадавшие!Вы тоже — пострадавшие,А значит — обрусевшие:Мои — без вести павшие,Твои — безвинно севшие».…Я ушел от пеленок и сосок,Поживал — не забыт, не заброшен,И дразнили меня: «Недоносок», —Хоть и был я нормально доношенМаскировку пытался срывать я.Пленных гонят — чего ж мы дрожим?!Возвращались отцы наши, братьяПо домам — по своим да чужим…У тети Зины кофточкаС драконами да змеями, —То у Попова ВозчикаОтец пришел с трофеями.Трофейная Япония,Трофейная Германия…Пришла страна Лимония,Сплошная Чемодания!Взял у отца на станцииПогоны, словно цацки, я, —А из эвакуацииТолпой валили штатские.Осмотрелись они, оклемались.Похмелились — потом протрезвели.И отплакали те, кто дождались,Недождавшиеся — отревели.Стал метро рыть отец Витькин с Генкой,Мы спросили — зачем? — он в ответ:«Коридоры кончаются стенкой.А тоннели — выводят на свет!»Пророчество папашиноНе слушал Витька с корешем —Из коридора нашегоВ тюремный коридор ушел.Да он всегда был спорщиком,Припрут к стене — откажется…Прошел он коридорчиком —И кончил «стенкой», кажется.Но у отцов — свои умы,А что до нас касательно —На жизнь засматривались мыУже самостоятельно.Все — от нас до почти годовалых—«Толковищу» вели до кровянки, —А в подвалах и полуподвалахРебятишкам хотелось под танки.Не досталось им даже по пуле, —В «ремеслухе» — живи да тужи:Ни дерзнуть, ни рискнуть, — но рискнулиИз напильников делать ножи.Они воткнутся в легкие.От никотина черные.По рукоятки легкиеТрехцветные наборные…Вели дела обменныеСопливые острожники —На стройке немцы пленныеНа хлеб меняли ножики.Сперва играли в «фантики»,В «пристенок» с крохоборами, —И вот ушли романтикиИз подворотен ворами.…Спекулянтка была номер перший —Ни соседей, ни Бога не труся,Жизнь закончила миллионершей —Пересветова тетя Маруся.У Маруси за стенкой говели, —И она там втихую пила…А упала она — возле двери, —Некрасиво так, зло умерла.Нажива — как наркотика, —Не выдержала этогоБогатенькая тетенькаМаруся Пересветова.Но было все обыденно:Заглянет кто — расстроится.Особенно обиделоБогатство — метростроевца.Он дом сломал, а нам сказал:«У вас носы не вытерты,А я, за что я воевал?!» —И разные эпитеты.…Было время — и были подвалы,Было дело — и цены снижали,И текли куда надо каналы,И в конце куда надо впадали.Дети бывших старшин да майоровДо ледовых широт поднялись.Потому что из тех коридоров.Им казалось, сподручнее — вниз.